Рубин передал Соснину листок с едва различимой машинописью… А-а, открытое письмо Битова.
– Кофточка прелесть, – Милка тронула кончик таточкиного воротничка, – и расцветка оригинальная.
– Неллино творчество, – повела плечиками Тата, посмотрела на Соснина.
– Как она?
– Преуспевает, белка в колесе – заказов невпроворот.
– Опять замужем?
– За каким-то полиглотом, вроде из «Интуриста», я его не знаю.
– Он который по счёту? Был ещё поэт-песенник.
– Мало ли кто был, – улыбнулся Соснин.
– И будет, – засмеялась Милка, – слышала, полиглот отправляется в отставку, будущий муж – киношник, лауреат.
– Муж объелся груш, – поставил пустую чашку Соснин.
– Кофе дрянь, – потешно собрав складочки на переносице, поморщилась Милка, – наверное, и здесь из опивок варят… Илюшка, помнишь кофевара в Гагринском парке, на нас, лопухах, состояние сделал?
Шанский принёс по полстакана жёлтой жидкости. – Это не то, что вы подумали, – предупредил, – это «Цоликаури».
– Надеялась на коньяк, – призналась Таточка, выпуская дым.
– Я же знаю, что дагестанский не пьёшь, – парировал обвинение в скупости Шанский, – ты волнующе-красиво дымишь, как Ингрид Тулин.
– Ингрид Тулин? – оторвалась от созерцания Марчелло Мастроянни и белокурой скандинавки в пышном фонтане Милка.
Трамвай тронулся за грязным стеклом.
В «Титане» закончился сеанс, на тротуар и мостовую повалила толпа; косил мелкий дождь.
– Помните, едет в машине с профессором Боргом и курит, – сказал Соснин, – дым вьётся, клубится, рвётся, кабина, лица купаются в дыму, который их разъедает, камера снимает тающий клочковатый дым, помните пластику и мимику Ингрид Тулин, её рот, её чувственные губы, проступающие сквозь дым?
– Потрясающая метафора, – кивнул Шанский.
– Чего метафора?
– Всего, из чего соткан душевный мир, всего, что затворено на мечтах, позывах – всё смутно, зыбко; вот и дым, и летящие занавески, колыхания травы, – Шанский припомнил и другую, антониониевскую метафору, поцелуй влюблённых через стекло форточки, – это, как и дым, метафора эфемерности жизни.
– И не подумала, когда смотрела.
– Не горюй, ты прекрасна и без извилин, – изысканно схамил Шанский.
– Не хочу эфемерности, не хочу! – закапризничала Милка, – что, скажешь, и моя жизнь превратится в дым?
– Надеюсь, не скоро, – поднял стакан с кислятиной Шанский.
– А у меня чувственные губы? – кокетливо окуталась дымом Таточка.
– Рассеется дым, посмотрим.
– У Моники Витти тоже чувственные губы… возможен ли чувственный поцелуй через стекло?
– Попробуй! По крайней мере, затуманишь стекло дыханием.
– Правда, неужели всё зыбко так? – отпила Милка, скорчила скорбную гримаску и непокорно мотнула огненно-рыжею головой, – вот мы сидим, болтаем, зачем?
– Затем, чтобы потом вспоминать, вслушиваться в случайно брошенные слова, как в далёкую музыку.
– Что вспоминать-то? Во что вслушиваться – в устаревшие споры-разговоры? Ничего не происходит, ничего.
– Как ничего? Сейчас, здесь проходит и происходит время!
И до конца дней своих будем вспоминать этот окунувшийся в вечность миг? – с сомнением подумал Соснин, – вот угораздило! Миг с жалким вином и дымом, текущими препирательствами чудесно очистится от всего наносного, превратится в миг счастья? Если бы не дым, Соснин заметил бы Сашку Товбина, остолбеневшего у входной двери; на нём лица не было. Что так поразило его, увидевшего вдруг законсервированную в голубом дыму честную компанию? Словно вернулся в прошлое… А есть ли, – усомнился Соснин, – волшебный аппарат-препарат, который способен череду счастливых мгновений запечатлеть?
– Время? Проходит и происходит? – Милка недоверчиво поджимала губы.
– Вот уж дым… – красиво курила Таточка.
– А чего ждать от будущего?
– Смерти!
– Ну тебя… какое оно, будущее, если заглянуть?
– Будущее, как обморок, как сон, сладкий и кошмарный. Как ещё вообразить загробную жизнь?
– С ума сойти… лучше не заглядывать.
– Не зря Гоголь боялся быть погребённым заживо.
– Кто бы объяснил, что такое время! И почему время не повернуть назад?
– Можно повернуть, в романах и в антимире.
– Не люблю фантастику. Почему на самом деле нельзя? Да, я тупая, скажите…
– Понимаешь, если на Южном полюсе, в Антарктиде, вращать волчок по часовой стрелке, то… – заливал с умной миной Шанский.
– Толька, не издевайся! Серьёзно…
– Чтобы серьёзно прочувствовать обратный ход времени в антимире, ход от следствий к причинам, загляни в зеркало, – посоветовал Соснин.
– В какое ещё зеркало?
– В обыкновенное, в то хотя бы, что в твоей сумочке.
– Ил, и ты туда же?
– Нет, не я, – сверхсерьёзная наука догадалась: мир с противоположным течением времени равносилен нашему миру, отражённому в зеркале.
– Ну тебя, – отмахнулась Таточка.
– Да ответьте, неужели всё зыбко так?
– Всё! Зыбко! Так! – беспощадный Шанский взялся пересказывать фабулу «Головокружения», на просмотр которого его провёл через кладовку буфета, имевшую благодаря загрузочному окну связь с чёрной лестницей Дома Кино, знакомый киношник, кстати, будущий Нелькин муж – Толька посмотрел на Соснина, Милка с Таточкой весело переглянулись, Соснин вспомнил, что и он с Гариком Элинсоном честь имели через то же загрузочное окно пролезать на «Красную пустыню». – Так вот, – вернулся к тревогам «Головокружения», сделав страшные глаза, Шанский, – две девушки в одном лице, маг и манипулятор, захвативший… старый маяк у моста «Золотые ворота»… игра фобий…
И не заметили, заслушавшись, как подошёл Бухтин. Милка с Таточкой бросились Валерке на шею.
– Знаете? – Кушнера напечатали.
– Знаем, знаем…
Когда ещё видел… Валерка, рассматривая знакомые кадры из «Сладкой жизни», заметил, что итальянское кино, наверное, не состарится.
– А французское?
– Французское кино и Новая волна не поднимет, хотя возвышенно, на последнем дыхании гонится за сиюминутным – красотка, алое спортивное авто, пиф-паф в финале…
– Что худого? Эстетизация сердечных движений, зыбких ритмов, щемящая, невыносимая лёгкость, встроенная в железную, от века заведённую безнадёжность… а помнишь дым в машине, когда курит Ингрид Тулин? Помнишь её лицо и тот плывучий дым? И летящие занавеси, – Шанский втравливал Валерку в очередной смертельный спор ни о чём. Валерка распалялся. – Не подменяй предмет, то не французское кино, скандинавское; Таточка не сводила с Валерки глаз.
– Ты «Лицо» видел?
– Видел!
– Тем более! Не сравнивай с Бергманом, его навязчивые женские дуэты, его персоны сжираются внутренними драмами и страстями; метафизика вкупе с тихим скандинавским безумием, а… а легковесным французам метафизика недоступна, их потянуло к человеку с улицы, возмечтавшему выбиться из нищеты и скуки, получился какой-то криминально-выморочный, но не лишённый галльского изящества неореализм, недаром Ален Делон затмил Массимо Джиротти.
– Помните Сильвану Пампанини?
– Её время прошло, – отрезал Валерка.
– А мне Делон нравится, – тряхнула огненною головой Милка.
– И мне, и мне! – опомнившись, смешно заморгала Таточка.
– С сердцем не поспоришь, – сдался Валерка.
Слава богам! Соснину из-за дурацкого спора – с тем же успехом Валерка мог защищать, а Шанский ругать Новую волну – никак не удавалось вчитаться в открытое письмо Битова; копия была тусклой, с едва различимыми буковками.
– Сколько Нелли берёт за окраску кофточки?
– Сколько? Это ещё по-божески!
– Видела её киношника?
– Какая красота! – шумно вздохнула Милка; болтая, наслаждалась бугристо-белыми чудесами фонтана Треви.
– И как создали такое? Как? – восхитилась вслед за Милкой и Таточка, повернулась с немым укором, мол, теперь-то, нынешние зодчие…
Шанский тоже посмотрел на Соснина, что-то вспомнил…
– Прости, небесное созданье, нарушу твой покой, – Шанский через Милкино плечо потянулся к журналу…
цитаты из куртуазного словаря Шанского-сердцеедаПрыть, лёгкость, налёт мушкетёрского пижонства.
Впрочем, его шпагою был язык; Шанский и лозунг момента провозгласил – все на дефлорацию! – и амплуа себе выбрал: антигерой-любовник, и уточнил направление порочного поиска, опустив глаза. – У меня слабость к простодушным, но по-своему возвышенным особям, которые петь могли бы в церковном хоре.
Знакомясь, представлялся: искусство-ед.
– Одним искусством питаетесь? – могла неосторожно хихикнуть жертва.
– Нет, отнюдь не одним искусством, на гарнир я предпочитаю нежно любящее женское сердце, я по совместительству сердце-ед. Как вас зовут? Таня? Какое чудесное литературное имя!
