Итак, согласно шаблонам западников, плохо у нас было с инициативой. Среди причин поражения РККА в первые месяцы 1941 г. Б. В. Соколов называет «жесткое ограничение инициативы даже высших начальников в сталинской административно-командной системе»[1022]. Хочется напомнить, что любая армия, даже махновская — это административно-командная система. И на войне инициатива полезна в очень ограниченных рамках. Можно привести примеры, когда инициатива командиров проявлялась со всей присущей нашему народу лихостью, что вело к тяжелым последствиям. Так, например, в боях под Жлобиным 6 июля Тимошенко надеялся разгромить немецкую группировку, наступавшую на Рогачев. Планировалось нанести удар ночью на 6 июля, в два часа. Но инициативный начальник штаба армии изменил срок выступления на четыре вечера предыдущего дня. Инициативный комдив, командовавший отрядом, наносившим удар, принялся выполнять указание, не согласовав перенос сроков с командованием корпуса, которому был подчинен. Кончилось дело тем, что наступавшие днем колонны были обнаружены с воздуха и попали под удар. Замысел ночной операции был удачнее, но инициатива командиров его погубила.
Так что роль коммунистического режима — не в подавлении инициативы. Тем более, что по мере приобретения опыта инициатива стала проявляться чаще и более по делу. Но без изменения характера режима.
Что касается инициативности немецких «отцов-командиров», то и она не всегда помогала, а часто вредила делу. Так, например, «бросок 255-й пехотной дивизии 27-го армейского корпуса оказался безуспешным и преждевременным, принесшим нам большие потери. Причина несвоевременного начала этого наступления — честолюбие командира корпуса генерала Вегера»[1023]. Так что обе тоталитарные системы оставляли изрядный простор для инициативы начальников, нередко бестолковой, стоившей жизни солдатам. Инициатива хороша в партизанской войне, а при проведении фронтовых операций необходимо строжайшее согласование действий частей.
Различие двух армий — результат воздействия не столько режимов, сколько-национальных традиций. Солдаты и офицеры вермахта показывали большую организованность, чем их противники. Советские люди брали самоотверженностью. Роль коммунистического режима в этой войне иная. Можно согласиться с В. Бешановым в том, что, «Фюрер германской нации недооценил способность коммунистического режима к всеобщей мобилизации»[1024]. При всей бюрократической неразберихе, при равнодушии к гибели людей, нерациональном расходовании ресурсов, структура коммунистического режима была отлично приспособлена для того, чтобы начавшийся патриотический подъем дал максимальный результат.
Страшный удар, обрушившийся на СССР, привел к разрушению хозяйства страны. К ноябрю 1941 г. производство упало вдвое. Но благодаря самоотверженности тружеников и организаторским способностям руководителей значительную часть оборудования удалось вывезти на Урал, в Сибирь и в Среднюю Азию. Полторы тысячи предприятий были разобраны, погружены на поезда, перевезены на новые места и там снова запущены.
За Уралом была создана новая промышленная база, которая уже в начале 1942 г. превысила уровень производства военной продукции уровня 1941 г. Германское производство снова стало отставать от советского. Во время войны все советские люди жили по принципу «Все для фронта! Все для победы!». Они работали почти каждый день по 11–14 часов в сутки.
Но и для этой беспрецедентной операции по перевозке промышленности требовалось время. К середине июля замедление темпов германского наступления показало, что «блицкриг» невозможен. СССР был готов к затяжной войне гораздо лучше, чем Германия. Это подтверждало, что решение Гитлера о нападении на СССР было самоубийственным. Фюрер не успевал овладеть пространством СССР, в условиях острейшего цейтнота он проигрывал время.
Вторая смерть Барбароссы
Король Барбаросса утонул во время похода на Восток в 1190 г. Почему то Гитлер назвал свой план именем неудачника. Видимо, фюрер надеялся превзойти средневекового короля, не сумевшего завоевать Восток. Крах «Барбароссы» стал второй смертью германского авантюриста. Уже в июле сбои в проведении плана «Барбаросса» стали критическими. 10 июля началось Смоленское сражение. Победа должна была расчистить вермахту дорогу на Москву. Немцы провели свои излюбленные оперативные клещи. Танковая колонна прорвалась к Смоленску. Город был взят, две советские армии окружены под Смоленском, еще две — южнее. Казалось бы — новая катастрофа. Но окруженные под Смоленском армии не сдаются, а ведут бои за этот город. Вот вам и безынициативность. Тимошенко докладывал о ситуации в Смоленске 22 июля «По показания прибывших вчера пленных, город завален трупами немцев»[1025]. Кейтель был вынужден признать: «Ожесточенным сопротивлением внутри окружения они сковывают наши силы»[1026]. В конце июля — начале августа окруженная группировка прорвалась к своим.
В конце августа между Гитлером и его генералами разгорелись споры: что делать дальше. План «Барбаросса» был выполнен по карте, но не по сути — советская армия продолжала сопротивление восточнее Днепра. Горячие головы, танковые генералы Гот и Гудериан предлагали нанести удар прямо на Москву. «Кроме Гудериана и Гота, имелось немало других, которые могли бы довести свои танки до Москвы»[1027], — рассказывает А. Кларк, явно попадая под обаяние нацистских полководцев. Не «могли», а хотели. А. Кларк, как и генералы Гитлера, забывали, что советская армия сможет зайти в тыл группировке, наступающей на Москву, если не будет отброшен либо уничтожен Юго-Западный фронт. Гитлер понимал это (слухи о его полной военной некомпетентности были явно преувеличены немецкими генералами, когда нужно было кого-то объявить ответственным за провалы 1941–1945 гг. после блестящих побед 1939–1941 гг.). Фюрер настоял на том, чтобы до наступления на Москву были разгромлены советские войска на севере и юге советско-германского фронта. «Это должно было стать новыми Каннами, величайшей битвой на уничтожение, которую когда-либо наблюдал мир»[1028], — воспроизводит замысел Гитлера А. Кларк. Такой план мог быть разумным, если бы осуществлялся с самого начала (на что и рассчитывал Сталин), но теперь на «Канны», стратегические клещи, уже не было времени.
30 июля ОКХ выпустило директиву о переходе группы армий «Центр» к обороне. Это значило, что план «Барбаросса» провалился. Ценой этого были потери в миллион человек, включая 700 тыс. пленными на Украине.
Хотя группа армий «Север» продолжила наступление, но дефицит сил уже не позволял штурмовать Ленинград. Гитлер решил блокировать город. И здесь задачи плана «Барбаросса» выполнить не удалось.
На совещании у Гитлера 4 августа командующий группой «Центр» Ф. Бок рекомендовал переждать зиму. Но Гитлер не был готов к ведению венных действий зимой, а Сталин — готов. Не взяв Москву до зимы, Гитлер давал Сталину возможность отдышаться, подтянуть резервы и нанести зимой опасные контрудары с удобных позиций центральной России.
К тому же остановка немецкого наступления могло вдохновить на более активные действия англичан и американцев. «Триумфальным крикам англичан, что германское наступление застряло, надо противопоставить невероятные продвижения, которые сейчас необходимы»[1029], — заявил фюрер. Престиж в глазах Черчилля все еще был важнее для Гитлера, чем угроза гибели восточной армии в заснеженных просторах России.
Германское командование готовило свой самый сокрушительный удар по Красной армии — окружение всего Юго-Западного фронта. Тяжелый удар. И смертельный для самого вермахта. Потому что пришлось еще на месяц отложить рывок к Москве.
Не ударить на юг Гитлер не мог — Юго-Западный фронт под командованием Кирпоноса нависал над Группой армий «Центр» и в случае ее наступления на Москву мог ударить во фланг и тыл. «Теперь даже неискушенному в военном деле человеку было понятно, что дальнейшее наступление вермахта в направлении Москвы связано с большим риском. Советские части могли ударить по флангам группы армий „Центр“, отрезать ее передовые соединения от главных сил»[1030]. К тому же фронт сковывал группу армий «Юг», а своих сил для удара по Москве у группы «Центр» не хватало. Начальник штаба сухопутных сил Гальдер с грустью писал 11 августа: «То, что мы сейчас предпринимаем, является последней и в то же время сомнительной попыткой предотвратить переход к позиционной войне… В сражение брошены наши последние силы»[1031]. Переход к позиционной войне означал окончательный провал планов взять Москву до зимы 1941 г. А другой возможности победить СССР не было. Избавившись от нависавшего с юга киевского выступа, а лучше и от защищавшего его Юго-Западного фронта — обязательное условие для удара по Москве. «Могилев — Киев! Это спасительная идея»[1032], — восторженно пишет Гальдер. Но эта «спасительная идея» хоронила надежды выйти на подступы к Москве до начала осенней распутицы.
