Хилсмен записывал на магнитофон мой рассказ и не подавал ни звука – если дело пойдет таким образом и он будет играть в молчанку, то так и не нащупает Алекс ниточки, тянущиеся к Крысе, разобьет бедный Алекс голову с безукоризненным пробором прямо о каменную стену! Несчастная голова! Разве переживал такое сэр Уолтер Рэли, пират и лорд?! Кстати, его отрубленную голову заполучила любящая жена и хранила в спальне рядом со своей кроватью – о, Римма! О, Кэти! Милые мои! Умоляю, положите неблагородную голову благородного Алекса в пластиковый пакет, поставьте у своих ног, клянусь, что не буду гнить и вонять, не буду кататься по комнате и вращать глазами!
– У меня небольшая просьба. Очень важно укрепить мои позиции в глазах Центра. Мне нужна классная вербовка. Подумайте, Рэй, но это должен быть агент с секретными документами. – Я уже говорил с ним, как с коллегой.
– Я уже думал об этом. Не так просто найти секреты, которых не жалко. А “липу” ваши быстро раскусят, и тогда конец всему делу. Давайте, Алекс, начнем с малого, давайте для начала твердо стоять на земле. Развернем работу на существующем фундаменте, посмотрим на реакцию Центра и не будем пока расширять диапазон наших действий! Будем надеяться, что нас не погубят непредвиденные случайности.
Хилсмен похлопал меня мягкой рукой по спине, не скрывая своего отменного настроения, – видимо, допросом он остался доволен.
А насчет случайностей он совершенно прав: друзья наши, черт и случай, подстерегают нас на каждом шагу – до сих пор с ужасом вспоминаю, как в Париже столкнулся на улице с Васькой Кацнельсоном (мы с ним учились в пятом классе средней школы) в усах и с лотком сосисок. “Старик! – орал он. – Откуда ты, старик?” – и, оставив сосиски, бросился ко мне, а я, кажется, тогда Марти Куупонен, финляндский подданный, мчался от него в толпу, как будто украл в магазине булку, за что у них бедняков сажают в тюрьму, в то время как богачей, укравших железную дорогу, выбирают в сенат.
Через три дня, безумно устав от собеседований и писанины, я возвратился в свою квартиру у Хемстед-Хита, в миле от уютного Хайгетского кладбища, где строго смотрит с постамента на прохожих, запрятавшись в необъятную каменную бороду, большая голова Учителя Учителя.
Кэти, оказавшаяся дома (у нее был уже свой ключ), встретила меня прохладно и безмолвно выслушала жалобы на трудности со сбытом радиотоваров, которые неразрешимы без знания всех нюансов рынка и конъюнктуры и, естественно, служебных командировок. Я нежно поцеловал ее в губы – они даже не шевельнулись: назревала трагедия, и ничего не оставалось, как налить себе стаканчик “гленливета” и окунуться с головою в прессу, а именно в спасительный раздел объявлений о продаже и сдаче в аренду недвижимого имущества.
– Двухэтажный коттедж в районе Илинга, кухня, две спальни, гостиная, столовая, – заливался я соловьем, – четырехкомнатная квартира на Кромвелл-роуд, вилла в Кэнтербери.
Цены кусались, фирма приносила крохи, конспирация не позволяла требовать больших дотаций из Центра и диктовала жизнь по средствам, не бесконечны же авуары, завещанные предусмотрительным папой-шекспироведом.
Я еще раз взглянул в прозрачные льдинки карих глаз, поцеловал Кэти и подумал, какой я все же законченный подлец и как испортила меня проклятая служба.
– Давай поженимся, – сказал я и замолчал, потому что вспомнил, как то же самое говорил Римме.
– Давай поженимся, – говорил я тогда. – Я буду добропорядочным мужем, буду вовремя приходить домой и всегда отдавать тебе всю зарплату. У нас будет много детей, и мы все вместе будем гулять по центральному бульвару, где копаются в песке малыши и пенсионеры забивают на скамейках “козла” в домино. В праздники к нам будут приходить родственники и друзья, все будут жаловаться на все, ругать начальство, жрать и пить. Дядя Теодор расскажет про осла, который написал хвостом картину, а тетя Полина сообщит, с каким трудом достала живых карпов. Все напьются, Виктор расскажет пару еврейских анекдотов, все будут умирать от смеха, снова выпьют, а Витя, когда мы останемся тет-а-тет на кухне, начнет меня уверять, что брак – это глупость, а после жаловаться на одиночество, плакать, целовать меня мокрыми губами и говорить, что я у него единственный друг. Потом все заснут где попало, дядя обмочит подштанники и тахту, которую мы будем оттирать целый месяц и заливать одеколоном, и будет очень весело, мы будем любить друг друга, и утром, как обычно, зазвонит будильник…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Римма тогда расплакалась и убежала от меня – пою тебя, бог любви Гименей, ты благословляешь невесту с женихом!
– Неужели тебе это так нужно? – начала оттаивать Кэти. – Разве нам плохо?
– Конечно, хорошо, но давай жить, как все нормальные люди. В конце концов, я хочу ребенка!
Следующий день я целиком посвятил делам прогорающей радиофирмы и с помощью своего помощника, юного Джея, наметил план ее немедленного оздоровления – не только Центр, но и Хилсмен намекали на желательность крепкого прикрытия.
Покрутившись на фирме, я подрулил к дому и футах в ста от подъезда заметил машину (“ровер” 24033), которая тут же тронулась с места, встала за мной и трижды мигнула фарами. Всмотревшись, я разглядел лицо Генри, который дал знак следовать за ним. Мы проехали пару миль, пока он не затормозил и не вышел из машины.
– Что случилось, Генри? Почему вы нарушаете правила конспирации? Разве можно приезжать ко мне домой?!
– Мне срочно нужно с вами поговорить! – голос его дрожал.
– Разве у нас нет сигнала срочного вызова?
– Знаете что, Алекс… – Он хотел выругаться, но сдержался. – Я хорошо проверился, давайте пройдем в паб! – Предложение звучало так категорически, что мне оставалось только подчиниться.
В пабе мы устроились, как обычно, в темном углу, словно два жулика, только что обчистивших банк Ротшильда.
– Дело в том, что вчера ночью… Генри очень волновался и никак не мог взять быка за рога.
– Не нервничайте, Генри, на нас обращают внимание…
– Ради Бога, не перебивайте меня, мне трудно говорить… Увы, я даже не знаю, каким образом он вошел… я лежал в кровати…
– Кто? Кто?! – Я сам уже начал заикаться и почувствовал, как в самом низу живота зашевелилась и поползла скользкая холодная рептилия, вроде зловредного скорпиона, который жил в саксауле в далекие дни эвакуации и ночами выползал на прогулки по моему спящему телу. – Кто? Кто?!
– Да не перебивайте меня, Алекс… кажется… кажется, мы пропали… – хрипел он клекотом, словно прирезанный петух, завершающий свою прощальную арию.
Он допил джин с тоником, похлопал глазами, отер платком Сократов лоб и черчиллиевы скулы и упер в меня повлажневший взор.
– Я спал… лай Енисея [27] … грохот на лестнице… потом визг собаки… “Не вздумайте включать свет!” —…Он говорил тихо и твердо…
– Не торопитесь, Генри, я ничего не могу понять! Кто к вам пришел?
– Если бы я знал… если бы знал! – Он указал официанту на свой опорожненный бокал, и тот мгновенно притаранил ему новую порцию.
– Да возьмите себя в руки, наконец! – Я сжал зубы до хруста и состроил такую злую морду, будто собирался вцепиться ему мертвой хваткой в горло, если он не прекратит свои рассусоливания. – Рассказывайте спокойно и подробно, черт побери!
– Я даже лица его толком не разглядел… хотел зажечь свет, протянул руку к лампе, но он словно видел в темноте… тут же заорал: “Убрать!”
Генри выпил залпом, словно всю жизнь гужевался в мекленбургских закусочных, погремел стаканом с льдинками и тяжело вздохнул. От всей этой бестолковой карусели у меня уже кружилась голова.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
– Как его звали, Генри?
– Он назвался Рамоном, хотя я уверен, что это вранье. Но в нем было что-то от латиноса… испанский акцент.
– Чего он от вас хотел, Генри?
– Он вербовал меня!
– То есть как? Ничего не понимаю! – Наша беседа напоминала судороги двух сумасшедших в пляске святого Витта.
– Он начал с того, что знает о моей работе на вас, знает даже предвоенный период… даже Грету Берг по кличке “Ильза”, которая вывела меня на Базиля…
