Очередь легла очень близко, осыпав девушку стеклом. Вторая — еще ближе. Оставив попытки вытащить диск, Родригес одновременно скинула с плеча сумку и нырнула за столб на границе между дорогой и тротуаром. Чугун столба сразу загудел от попаданий, пули с шипением плющились о металл в считанных сантиметрах от головы Родригес.
Риман никогда не спешил. Это было одним из его главных жизненных правил. Суета всегда так или иначе мешает, в конечном итоге от нее один вред. Однако кригсмейстер никогда не колебался и не терпел проволочек. Поэтому если Беркли за глаза прозвали «Скорпионом», то Ицхака иногда именовали «крокодилом». За склонность долго выжидать нужный, единственно верный момент, а затем бросаться к цели одним страшным рывком.
Риман оставался во второй линии, смещаясь к правому флангу, чтобы перекрыть выход на перекресток. Он не стрелял, свободно опустив руку с пистолетом, выжидая наилучший момент. Кригскнехты дисциплинированно следовали за ним по бокам и чуть сзади, так что Ицхак не отвлекался, устремившись к единственной цели.
Сначала он хотел пристрелить первоочередную мишень, однако это оказалось нелегко. Проклятый поп переползал от машины к машине, почти не высовываясь. А если и забывал об осторожности, кто-нибудь из спутников оказывался рядом и бил попа по башке.
Риман пригнулся, опустился на колено, прикидывая, не удастся ли удачно пострелять по нижнему уровню, под днищами. Старый фокус уличных перестрелок, о котором часто забывают. Нет, не удастся — слишком много машин, слишком много колес, перекрывающих обзор, только время и патроны зря тратить.
Ицхак продолжил движение, с молчаливой уверенностью рептилии.
— Быстрее! — Кот одной длинной очередью притормозил противника, заставил умолкнуть тех, что непрерывно обстреливали Родригес.
— Готова, пошли! — та наконец-то справилась с пистолетом-пулеметом.
— Сними сумку! — приказал пулеметчик. — Кинь ленту мне на шею.
Он терпеть не мог этих синематографических «эффектов», поскольку в жизни самый верный способ потерять боеприпас — сунуть его в неположенное место вместо нормального подсумка. Но делать было нечего, еще с полминуты и придется заряжать последнюю ленту.
Девушка на мгновение застыла, соображая, о чем речь. Затем кивнула и сняла поклажу с плеч Хохла. Тот поморщился, оскалил зубы. Родригес не переставала огрызаться короткими очередями, и хотя «180» стрекотал куда тише пулемета, треск над самым ухом слуха не прибавлял.
Риман вскинул к плечу приклад. На мгновение пожалел, что не взял что-то автоматическое. Бешеный пулеметчик и хренова валькирия оказались совсем рядом — было бы удобно снять обоих одной очередью. С другой стороны, физику не обманешь, и автоматика слишком часто отправляет пули «в молоко».
Ицхак поймал в трезубец прицела вражескую пару и выбрал самого опасного.
Глава 28
Пуля отбросила Хохла на капот, развернув боком, пулемет вывалился из враз ослабевших рук, повиснув на ремне. Кот сел, неловко подвернув ногу и запрокинув голову. Лицо побледнело, словно по нему прошлись автомобильной щеткой, разом стерев все краски, кроме белого с оттенком синевы.
Родригес думала недолго. Взгляд на свой «180» с полупустым диском. Взгляд на ЛАД и понимание, что она не сможет с ним толком управляться.
— Под машину, — тихо и быстро сказала она. — Отлежись под машиной.
Кот слабо кивнул. Рядом гулко хлопнула очередная лопнувшая шина. Пули все чаще и злее стучали в металл, выстрелы стегали по ушам.
— Удачи, — Родригес коснулась пальцами груди Хохла, чуть выше красного пятна, которое расползалось, словно капля чернил, только в отличие от чернил останавливаться не собиралось.
Пулеметчик проводил взглядом девушку, с трудом наклонил голову, чтобы ремень легче соскользнул. Нажал на спуск, и ЛАД загрохотал, отсчитывая остаток ленты, словно кассовый аппарат смерти. Хохол не старался в кого-то попасть, скорее выигрывал себе несколько мгновений. Лента опустела, и пулеметчик, обжигаясь о горячие гильзы, со стоном лег навзничь, пополз мод машину, помогая ногами — двигать корпусом было слишком больно.
У него получилось. Вокруг стреляли, топали, звенели сталью. Доносились отрывистые команды, кажется по-немецки. Слишком хорошо знакомый язык, еще с детства, безрадостного и украденного непосильной работой на латифундиях немецких концессионеров украинского Левобережья. Но самого пулеметчика не заметили.
Хохол криво улыбнулся, подумав, что это по-своему справедливо — пару поганых немчуков он наверняка отправил на тот свет впереди себя. Затем улыбаться, да и вообще жить стало слишком больно. Горячая, обжигающая жидкость заливала торс, не собираясь остывать, а это значило, что ее было слишком много. Липко и мокро стало уже у самой шеи.
— От жеж падло… — прошептал Кот, мучительно кривя губы. — Больно то как…
Рядом загремело как-то особенно сильно, как будто число врагов сразу удвоилось. Среди воплей и команд прорезались отчетливые французские голоса и еще что-то отдаленно знакомое. Европейское, но слишком певучее.
— Тащите его, — властно скомандовали совсем рядом.
Кот хотел достать нож, чтобы хоть напоследок ткнуть кого-нибудь. Не для убийства — силы в пальцах уже не осталось — но для успокоения души напоследок. Не успел. Его схватили за ботинок и выволокли на свет божий. Но вместо того, чтобы убить на месте, зачем-то начали тормошить, резать простреленную куртку и вообще причинять разные страдания.
— Тварюки поганi, — выдохнул с ненавистью Хохол, понимая, что легко помереть не удастся. — Щоб ви поздихали усi.
Спасительная кровопотеря накрыла его пеленой глубокого обморока. Пулеметчик уже не услышал, а если бы и услышал, то не понял отрывистых слов на итальянском:
— Это он?
— Нет. Кто-то из спутников.
— Жив?
— Пока да. Коллапс, но шансы еще есть.
— Вскрывайте плазму, вытаскивайте его, после разберемся. Сообщите полковнику, что один жив. Пока жив.
Вес патронов в магазине ничтожен по сравнению с восемью килограммами БАР-а. Но Олег мог поклясться, что чувствует потерю этих граммов при каждом выстреле. В магазине осталось десять патронов или около того. А потом — все. Пулемет замолк и это означало, что огневая мощь крошечной ганзы уменьшилась вдвое. Даже больше, учитывая, что пулемет — король огневого боя.
На глаза снова навернулись слезы ярости и горечи — все так хорошо начиналось… теперь вокруг полная безысходность, слепые окна и витрины, забранные бронированными листами, на худой конец решетками. Сплошной коридор смерти, поливаемый свинцовым ливнем.
Олег прикусил губу, выбивая непрошенное рыдание болью. Он еще жив, и они еще живы. А мертвым будет все равно, для покойников горечи нет.
Кто-то вынырнул в промежутке между машинами, и Солдатенков едва его не пристрелил, но в последний момент узнал Родригес.
— Кот? — только и спросил он.
Девушка качнула головой, и это стало единственной эпитафией пулеметчику. Сейчас нужно было думать о живых. Перекресток и спасительный угол оказались совсем близко.
— Их больше, — кинул Солдатенков. — Другая группа прошла параллельной дорогой, от моря.
Родригес лишь молча кивнула, приняв новую диспозицию.
Олег выглянул из-за машины. Не целясь, вскинул БАР над капотом и вслепую отстрелял остаток патронов. Выпустил из рук уже бесполезную винтовку, которая прослужила недолго — от силы минут десять — однако надежно и верно.
— Давай пушку и на рывок.
Родригес поняла. Пистолет-пулемет перешел к фюреру, сама же блондинка подхватила за рукав монаха. Разлетелся на куски уличный автомат продажи газет, что стоял на тротуаре, совсем рядом. Плотные белые стопки с четким шрифтом посыпались, словно маленькие тючки с наркотой, привычные ганзе. Кто-то зачем-то выдал длинную очередь совсем в сторону от беглецов, расстреливая витрину. Калибр был крупный, раскололо даже закаленное стекло, броня за ним искрила рикошетами. Наверху лопнул фонарь, снова разлетелись осколки. Крошки стекла вокруг ловили отблески вечернего солнца, играя всеми цветами.
