Со мной проводили уроки по психоэмоциональному анализу. Учили слушать себя, своё настроение. Учили медитации, концентрации внимания. Также проводили занятия общего характера: о причинно-следственных связях, о законах логики, о теории случайностей и закономерностей, об эволюции, о пищевых цепочках, о макро- и микромире.
Не сказать, что успехи были сногсшибательными. И раньше мои руки не отличались особым умением создавать шедевры, но все же "Чижик-пыжик, где ты был?", сыгранное указательным пальцем, приводило в неописуемый восторг преподавателя, который, в свою очередь, безостановочно хвалил ученицу, вдохновляя к новым свершениям.
Мэл тоже не скучал. Все-таки он показал мне швы. Это же нонсенс - спать в одной постели с мужчиной и не задаться целью увидеть их.
С большим вниманием я разглядывала розовые бугристые полоски и полумесяцы на запястьях. В каждом из порезов крылся свой смысл, в совокупности заинтересовавший смерть. Шрам внизу живота, ближе к паху выглядел красным и надувшимся. Мэл с неохотой пояснил, что кожа вроде бы срослась, но неведомые силы растягивают её и деформируют, пытаясь разорвать. Поэтому нужны специальные процедуры, размягчающие рубцы и снимающие натяжение.
Мэл отмокал в ваннах со специальными добавками, и их состав постоянно менялся и дорабатывался. Он ходил на перевязки. Шрамы смазывали особыми мазями, обкалывали расслабляющими препаратами, закрепляли заживление с помощью глубокой обработки лазером и рассасывали рубцы, миллиметр за миллиметром преодолевая силу языческого обряда. Браслеты с рунами стали неизменным атрибутом на руках Мэла. Они оттягивали на себя темное заклятье, ослабляя его действие, и дважды в день их заменяли свежими - настолько велика оказалась мощь древнего ритуала.
На следующий день по приезду на курорт для Мэла доставили спецпосылкой учебники по предметам курса, и он почитывал их, пересказывая мне освоенные параграфы. Не знаю, каким образом Мелёшину-старшему удалось заполучить книги, запрещенные к чтению вне институтских стен, и переправить в Моццо.
Питались мы за тем же столом, который первоначально выделили для меня, неизменно в окружении охранников. Теперь компания телохранителей разрослась, и менялись они чаще. Человек пять или шесть - не упомнить каждого, да и зачем? Черноглазый и куряга с татуировкой на костяшках не появлялись. Я попросила Мэла походатайствовать перед отцом, чтобы их не наказывали. Они не виноваты в моем побеге.
Мэл помолчал.
- Их послужной список перечеркнут. Провалившихся исключают из особого подразделения. Таковы правила.
- И что теперь делать? - ужаснулась я. - На какие шиши они будут кормить семьи?
- Без работы не останутся, - заверил Мэл. - Разве что потеряют часть льгот и привилегий.
С нами пытались завязать знакомство отдыхающие чинуши с супругами. Пройдя через кордон телохранителей, они здоровались, пожимая руку Мэлу, и одаривали меня вежливыми протокольными комплиментами. Их спутницы мило улыбались, поддакивая, но я вспоминала слова, невольно подслушанные в столовой в первый вечер, и в приветствиях высокопоставленных чиновников остро чувствовала фальшь и искусственность. Претило мне и то, что солидные дяденьки с пузиками чуть ли не сгибались в поклоне передо мной и Мэлом. И ведь элитные курортники знали, что отношения дочери министра и сына руководителя объединенных департаментов далеки от целомудренных, но ртов не открывали.
О нас забыла и пресса. Как-то я захотела почитать, что пишут обо мне и Мэле. Он сказал одному из охранников, и с тех пор в "Апельсинную" каждое утро приносили свежие газеты с пылу, с жару. Журналисты задвинули историю обо мне, как о талисмане пострадавшего висоратства, на дальний план. Центральное место отводилось обсуждению перемен в политической жизни, и фамилия моего отца фигурировала наравне с Рублей. О Мелёшине-старшем тоже упоминали хвалебно как о дальновидном руководителе, сумевшем искоренить раздрай двух конкурирующих департаментов. Единожды обо мне сообщили скупыми строчками в хрониках: мол, прохожу реабилитацию на курорте, без названия оного.
И все же казусы случались. Непонятным образом меня узнавали на улицах Моццо. Люди с восторженными лицами кидались, чтобы пожать руку, и охранники брали нас с Мэлом в кольцо, отгораживая от навязчивых поклонников.
- Вы мученица! - кричала какая-то тетка, которую телохранители вежливо отталкивали в сторону. - Я молюсь за вас каждый день!
- Фанатики страшны тем, что неуправляемы. Или наоборот, программируемы, - заметил Мэл и каждый раз, выходя за пределы лечебницы, требовал надевать темные очки: не столько из-за яркого солнца, сколько для ощущения защищенности.
Парадокс. Всю жизнь я притворялась висораткой, стараясь не выделяться из толпы, а теперь моя жизнь оказалась достоянием общественности, и невидение мною волн обыватели воспринимали как ниспосланное свыше испытание и проверку на стойкость духа.
Мы развлекались, гуляя по курорту. Однако Мэлу, в отличие от меня, была присуща стремительность. В том же парке "Топиар" он промчался вихрем, не впечатлившись красотами, в то время как я долго любовалась выстриженным лицом человека и водопадом, стекающим с зеленой растопыренной ладони.
Вообще-то в Моццо не практиковали бесплатные развлечения, однако озеро входило в их число. По крайней мере, для курортников из правительственной лечебницы выделили закрытый пляж с отдельным входом.
Мы отдыхали в отдалении, на шезлонгах и под зонтиками, и охранники зорко следили за любопытными. Озеро мне понравилось: большое, берег из мелкой гальки, нагретой на солнце, вода морская и чистейшая, ландшафт берегов оформлен в естественном стиле - с выступами, бережками, небольшими скалами и обрывами. Ведь не очень уютно отдыхать у круглого блюдца.
Мэл презрительно называл озеро лужей и болотом, хотя противоположный берег болотца терялся в дымке. Перед походом на пляж он менял повязки, прилепляя пластырь телесного цвета. Наверное, чувствовал себя неудобно и не хотел привлекать внимания. Пустого валяния на солнце или под зонтиком Мэл не понимал. Я барахталась у берега, а он заплывал далеко, но делал неторопливые ленивые гребки, соблюдая рекомендации врачей.
Надетый в первый раз купальник вызвал у меня острое желание снять его и никогда не надевать, и вообще, лучше бы просидеть весь месяц в "Апельсинной". Я походила на бледную тощую поганку. Хорошо, что выпирающие как у дистрофика ребра замаскировались под эластичной тканью. А может, худоба казалась надуманной, потому что Мэл подошел сзади, и, обняв, начал нашептывать на ухо разные словечки, от которых мои щеки загорелись.
И все же худосочность, на которую я раньше не обращала пристального внимания, превратилась для меня в навязчивую фобию, поэтому завтраки, обеды и ужины стали обильными и более калорийными. Мэл тоже не сидел на диете, и его аппетиту позавидовал бы любой. Он похудел, отчего плечи выделялись, едва заметно сутулился, реже брился, и выглядел этаким вкусняшкой для противоположного пола. Я не раз замечала взгляды женщин, направленные на него с интересом и даже с вызовом, и меня охватывала невообразимая смесь из гордости, что этот мужчина - мой, из жуткой ревности (будь моя воля, я выгнала бы всех женщин из Моццо) и из зависти к ярким красоткам. Да и Мэл посматривал мельком на представительниц слабого пола, но его интерес был эстетическим, как если бы человек любовался красивой картиной или скульптурой. Но в данном случае любителем оказался мой мужчина, и смотрел он на ноги, на глубокое декольте и на боевой раскрас хищниц-барракуд.
Природа заложила в мужчинах полигамность, которую не выветрить ничем, - вспомнились слова Вивы. Нет уж, рискну опротестовать. Любоваться Мэл может, но другие особи должны меркнуть передо мной. Итогом явился пересмотренный гардероб и откинутые в сторону тряпки. Не годилось ничего.
Задавшись целью, я выкроила свободное время и отправилась по магазинам в сопровождении двух охранников, пока Мэл получал плановую порцию лечения. На этот раз меня не глодали угрызения совести при виде трат, зачисляемых на кредитную карту. Желание стать красивой для Мэла затмило прочие сомнения.
