Читаем без скачивания Гарем Ивана Грозного - Елена Арсеньева

Потом… потом уже, когда царицу нашли… когда стало ведомо, что Годунов был у нее – конечно, покупальщица, холера проклятущая, распоясала язык, да и зареванная, перепуганная придверница не смолчала, что привела его по царицыной воле, – не отрекался ни от чего.

Да, был зван. Да, пришел. Чего царица от него хотела? Просила уговорить сестру Ирину идти к ней в ближние боярышни, на что Годунов смиренно ответил, что взять девчонку в палаты была воля государева, ему и решать ее дальнейшую судьбу, а он, Бориска, – смиренный слуга своих господ. Уходил когда – царица была бодра и весела, кушала сливы. Видел кого, когда уходил? Нет, никогошеньки, даже девчонки-придверницы в ту пору на месте не оказалось.

Картина смерти царицы Анны Васильевны была ясна, как белый день. Лекарь Якобс тоненькими щипчиками извлек из ее горла ставшие поперек сливовые косточки. Подавилась, бедняжка, и задохлась! Если бы кто-то оказался рядом и подал помощь… Но рядом никого не случилось: Борис Федорович Годунов уже удалился, а нерадивая придверница моталась Бог весть где, вместо того чтобы на своем месте сидеть несходно.

Она и осталась крайней.

Вообще эта темная история обошлась на диво без последствий. Народу было объявлено, что царица скончалась от грудной болезни. Мертвое тело чуть ли не тайком увезли в Суздальский девичий монастырь и там погребли. Девку сунули в застенок, и следы ее там потерялись.

К своему изумлению, Годунов почувствовал, что отношение к нему царя внезапно и резко переменилось к лучшему. Ирина теперь законно звалась невестой царевича Федора, а Борис получил чин кравчего.[103] Да… похоже, за время своего недолго возвышения она крепко успела насолить государю, эта девочка Анхен из Болвановки!

Царица Анна Васильчикова.

НОВАЯ ИГРУШКА

Жарким сентябьским днем 1580 года по всей дороге от Москвы до Александровой слободы стояла пыль столбом. Государь решил сыграть свою шестую свадьбу именно в слободе. Множество народу было звано на торжество. Люди спешили дойти и доехать до слободы еще засветло, чтобы найти ночлег, притулиться где попало, хотя бы под крыльцом богатого дома. Конечно, так думали лишь те, кто тащился пешком. А господа, мчавшиеся в богато изукрашенных колымагах или верхом, почти все имели в слободе свои дома.

Да уж, за пятнадцать лет, миновавших с того времени, как государь всея Руси сделал здесь как бы вторую столицу, Александрова слобода стала настоящим городом. Белокаменный Троицкий собор, где должно было происходить венчание, поражал взор своей девятигранной колокольней, наверху которой были слажены боевые часы. Неподалеку возвышался храм Богоматери, разукрашенный яркими красками, золотом и серебром. На каждом кирпичике, из которого была сложена церковь, изображался крест. Государев дворец также изумлял роскошью. Вокруг теснились многочисленные службы, где жили хлебники, ключники, повара, псари, охотники и прочий дворовый люд. Неподалеку размещалась Печатня слободки – особый двор, населенный печатниками-наборщиками. Самой оживленной частью посада были торговые ряды. По случаю готовящейся свадьбы сюда понаехало множество торговцев; харчевни и постоялые дворы ожидали гостей. То есть всякому, кто шел и ехал сейчас от Москвы, найдется приют в слободе.

Внезапно по дороге, вздымая пыль, с криками промчались верховые в нарядных терликах, в собольих, несмотря на жару, шапках, увенчанных пышными перьями. Махали во все стороны нагайками, не разбирая родовитости или бедности. Народ раздался по обочинам, никто не роптал на полученные удары: знали – это расчищали дорогу для царской невесты. И впрямь – со страшной быстротой понеслась мощная тройка серых, в яблоках коней, впряженных в легкую крытую коляску, сверкающую при закатном солнце, словно была сделана из чистого золота. Обочь летели пятеро мрачных, сухощавых всадников, необыкновенно схожих друг с другом не только богатством одежды, но и чертами лица.

– Нагие, Нагие… – пронесся гомон по обочинам, откуда неторопливо выползали пешеходы. Кое-где общими усилиями поднимали колымаги, перевернувшиеся при неосторожном, слишком стремительном повороте, однако на оханья пострадавших обращали мало внимания: все говорили лишь о том, что всадники, братья Нагие, сейчас сопровождают из Кремля в слободу государеву обраную невесту[104] Марью Нагую.

Никто не мог припомнить, чтобы по обычаю были устроены государевы смотрины для выбора невесты, да, впрочем, этот обряд последнее время забылся. Последний раз смотрины устраивали чуть ли не десять лет назад, когда царь Иван Васильевич взял за себя Марфу Васильевну Собакину. О ней все, и бедные, и богатые, и мужчины, и женщины, говорили со странной нежностью и почтением, как будто внезапная смерть придала ей ореол некой святости. На Марфе и иссякла приверженность государя к обрядности. Анна Колтовская, Анна Васильчикова были избраны без всяких смотрин, не говоря уже о стремительно промелькнувших на дворцовом небосклоне прекрасной вдове Василисе Мелентьевой и злосчастной Марье Долгорукой. Вот и Марья Нагая взялась невесть откуда.

Впрочем, как это обычно бывает, в толпе немедленно сыскался человек, ведавший всю предысторию первой встречи государя с новой невестой. По его словам выходило, что отец Марьи, Федор Нагой, сосланный еще в пору земщины и опричнины на житье в свою дальнюю вотчину чуть ли не под самую Казань, даром что был братом знатного царского полководца Афанасия Нагого, не раз и доблестно воевавшего казанцев, астраханцев и крымчаков, – этот Федор Нагой предназначал свою подрастающую дочь молодому соседскому дворянину. Девушка отцовой воле не противилась и даже полюбила избранника. Однако судьба сулила ей иное: однажды Богдан Бельский, всем известный государев любимец, по какому-то воинскому делу оказался в той вотчине и увидал Марью. Весь вечер он ее исподтишка разглядывал да рассматривал, а едва вернулся в Москву, как сообщил государю о необыкновенной красавице, виденной им у Федора Нагого.

Царь в очередной раз собирался жениться, и слова Богдана Бельского упали на удобренную почву. Марью немедленно доставили в Москву, государь поглядел на нее – и сразу назвал своей невестой. А сейчас девушку со всем бережением провезли в Александрову слободу – под венец.

Рассказчика слушали со вниманием, но кто верил, а кто и нет. Между тем, как ни странно, почти все в его словах было правдой… кроме того, что царь немедленно приказал привезти ему Марью Нагую.

На самом-то деле Иван Васильевич довольно долго колебался. Ведь история с Марьей Нагой, несравненной красавицей, увиденной одним из его приближенных в захудалой дворянской семье, почти точь-в-точь, вплоть до имени невесты, совпадала с историей Марьи Долгорукой. После смерти Аннушки Васильчиковой государь горевал не больно долго. Своенравная, ломливая, привередливая, к тому же очень быстро утратившая красоту, она скоро опостылела ему. Он любил женщин в теле, да, но Анна так раздалась, что едва поворачивалась, а в постели лежала недвижимо, словно еще одну перину под государя подложили. Хорошо хоть, что он не поддался на ее уговоры и не потащился на поклон к митрополиту вымаливать позволение на церковный брак, как это было с Анной Колтовской. Зачем ему унижаться перед митрополитом, когда есть безотказный Никита из Спаса-на-Бору? С ним все получалось куда легче и проще!