была я. Я вчера ходила на приём к ректору».
Услышав установившееся молчание, она всё же прикрыла книгу, обвела нас всех глазами.
«И мне совершенно всё равно, чтó вы об этом думаете», — прибавила она.
«Марта Александровна, мы думаем только хорошее! — поторопился я ей на помощь. — Я, по крайней мере. Тем более, что это едва ли не я вас надоумил… Вы, может быть, спасли всю вашу группу от отчисления!»
«Я хотела бы надеяться, — подтвердила «Марта Александровна». — Государь, спасибо».
«Царь, конечно, всегда за всех заступается! — собрался с мыслями Кошт. — Но Ада, если честно, имела полное право считать это…»
«… Предательством? — спокойно уточнила девушка. — Что же, пусть».
«Ну, не надо бросаться такими словами! — присоединился Борис. — Марта ещё позавчера объявила, что она против «акции», её нельзя поэтому считать предательницей всерьёз. Но всё-таки, даже при самых её благих намерениях, которые мы, конечно, ценим: неужели нельзя было предупредить о своей встрече с ректором? Не по-товарищески вышло!»
Марта пожала плечами.
«Я не знала, чем всё это закончится и чего я сумею достичь, — объяснила она. — Потому и не предупреждала».
«Достичь? — озадаченно уточнил Марк. — А… чего именно ты хотела достичь, кроме срыва протеста?»
«Я не имею права говорить, потому что до сих пор не уверена, получится ли, хотя Афанасий Иванович и пообещал мне кое-что, — ответила девушка, называя имя и отчество ректора вуза. — Я рассказала ему, почему группа бунтует, в том числе и прошлогоднее, подробно. Он был поражён, возмущён, рассержен, кажется, искренне. Он добрый человек, и его задела вся эта история. В понедельник станет ясно».
Сказав это, она раскрыла свою книгу и продолжила её читать.
«Марта, ты потрясающая, — задумчиво проговорил Герш. — Ты — настоящий сундук с загадками. Ты — Россия глазами Уинстона Черчилля».
«Да, я тоже так думаю», — пробормотала девушка, и я в первый раз за тот день увидел на её лице слабую улыбку.
[5]
— Второе «событие», если можно его так назвать, произошло примерно через полчаса после первого. Общий разговор к тому времени угас: Борис и Марк обменивались отдельными вялыми репликами. Мой телефон неожиданно прожужжал. Я углубился в чтение сообщения от Насти. Помню его, кажется, наизусть, благо и было в нём всего восемь предложений.
Now that you are away I already miss you. I know, it is very stupid of me to write such things, especially after my last letter to you, but my letter cannot cancel the fact that I miss you AWFULLY. What you said yesterday about being faithful to «your nightingale» went straight to my heart. It was very, very painful for me to hear that, and I cannot hold back my tears even now when I am writing this message. Did I hurt you very much with my letter? Please forgive me if I did, even though I still subscribe to it. Do I, actually? I wish I knew. [124]
Кажется, я улыбнулся, читая это всё, хотя, конечно, без всякого торжества, несколько горькой улыбкой. Не знаю, она ли запустила дальнейшее, но девушка, сидевшая напротив, вдруг подняла на меня глаза. Почувствовав давление её взгляда, я не мог не посмотреть на неё.
«Это — от Аликс?» — спросила Марта. Впрочем, какая Марта! У меня мурашки пошли по коже: от Марты в ней не было ничего. Превращение, как и в случае Лизы-Эллы, совершилось в один миг.
«Да», — подтвердил я, даже не успев подумать.
«И что же она тебе пишет?»
«Что скучает… Это не очень меня обнадёживает, увы! — пришлось мне пояснить. — Ещё позавчера я получил от неё письмо, которое, так сказать, ставит точку и лишает меня всяких надежд».
Сами можете судить: мой ответ являлся косвенным доказательством её преображения. Разве стал бы я свою личную жизнь обсуждать со своей студенткой?! И не только мой ответ: вы можете вообразить «ты» в адрес педагога от такой скромной девушки, как Марта?
Зрачки в карих глазах напротив расширились.
«Я очень рада, — тихо сказала Матильда. — Знаю, что грех такое говорить, но узнать про её письмо я была очень рада».
Марк кашлянул, как бы напоминая нам, что мы здесь не одни: видимо, ему было совсем неловко за этим наблюдать.
«Марта перевоплощается в своего персонажа изумительно, — прибавил Борис. — Даже немного жутко».
«Простите, мы вас смутили! — ответила девушка, повернувшись к нему. — В любом случае, я не имела права обращаться к государю на «ты» при посторонних. Извините! Больше не повторится».
[6]
— И, наконец, третья небольшая история ждала нас уже около десяти вечера. Борис нашёл себе занятие: он что-то писал в блокнот: путевые заметки, или мысли, или, может быть, стихи. Да у него было и несколько книг, предусмотрительно загруженных на телефон. (Как это, всё не могу взять в толк, молодёжь воспринимает большие тексты с телефона? Впрочем, конечно, дело привычки.) Я дочитывал последнюю главу, сказав себе, что после залезу на верхнюю полку и попробую поспать. А вот Марк всё искал, чем бы заняться. Пробовал играть сам с собой в дорожные шахматы (скучное, полагаю, занятие, если только вы не профессиональный шахматист). Ушёл в тамбур, чтобы позвонить какой-то родственнице, живущей в Могилёве. Вернулся. Прошёлся по вагону, ища компании. Снова возвратился к нам.
«Там, у туалета, водку пьют, — сообщил он. — Я, может, и пролетарий, но не настолько, чтобы пить водку с незнакомыми мужиками. Слушайте, вам не надоело читать, дамы и господа? Сейчас свет выключат, глаза испортите! Давайте играть в города?»
«У меня есть подсветка, — отозвалась Марта, имея в виду специальный аккумуляторный фонарик, крепившийся прямо на книгу. И продолжила, с еле заметной долей иронии: — Давайте! Воркута».
«Да ну тебя! — возмутился Кошт. — Ты на что намекаешь: я, по-твоему, сиделец? Или такой же тупой, как тот бандюган, которого играет Савелий Крамаров?»
«Обратите внимание, — заметил Герш, — что, в отличие от директора детского сада, государь даже не пробует нас воспитывать, облагораживать наш образ, читать нам мораль и прочее. За что мы ему, разумеется, бесконечно благодарны».
«С вашим возрастом работать такими топóрными методами, как чтение морали, немного поздно, — заметил я юмористически. — Вы ведь все уже взрослые люди».
«И поэтому ваше величество махнули на нас рукой?» — уточнил Борис, тоже с юмором.
«Да вовсе нет! — удивился я. — Просто и ваша учёба, и наш эксперимент идут к обозримому концу, не сегодня и не завтра, но уже скоро. Восемнадцатое апреля на дворе. И едва ли мы продолжим общаться после
