Любимейшим блюдом у них было мясо, обжаренное на огне. Перед едой его резали на куски весом не менее полдюжины фунтов. Вынувши из огня, оббивали ладонью обугленные части — и рвали зубами, как звери.
У этих дикарей была и своя музыка: они делали погремушки из кусков коры, сшитых наподобие рукавиц, с камешками внутри. Танцуя (а танцы у них любимейшим развлечением), они подвешивали эти погремушки к поясам и, как зачарованные, кружились и подпрыгивали быстро, быстрее, еще быстрее — пока кто-нибудь из друзей не снимал погремушки с их пояса. Тогда они сразу останавливались, отходили в сторону и падали, подолгу не приходя в себя…
14
В последний день пребывания англичан в устье реки Санта-Крус Дрейк неожиданно приказал собрать на берегу всех участников экспедиции. Он стоял лицом ко всем, у входа в свою палатку. Пастор Флетчер, решив воспользоваться сборищем, приготовился произнести проповедь. Тема, соответственно положению, подобрана давно, текст в кармане… Но адмирал перебил его, заявив громко:
— Нет-нет, мистер Флетчер, полегче! Сегодня проповедь скажу я сам. — И, обращаясь к собравшимся, продолжил:
— Господа, я очень плохой оратор — но то, что я сейчас скажу, пусть каждый хорошенечко запомнит, а после даже запишет. За все, что я скажу, я готов отвечать перед Богом и Англией — и все это я записал здесь, в этой книге! — и он потряс толстой тетрадью, которую держал подмышкой. — Так вот, господа, мы здесь чрез-вы-чай-но далеки от родины и друзей. Со всех сторон мы окружены врагами — или, в лучшем случае, дикарями. Стало быть, мы не можем дешево ценить человека, поскольку другого взамен утерянного здесь и за десять тысяч фунтов не сыскать. Значит, всё разногласия, могущие вызвать столкновения меж нами, придется отложить вплоть до возвращения в Англию. Клянусь Господом — я с ума схожу при мысли о возможности столкновений между моряками и джентльменами. Я требую, чтобы этого не было! Все люди на борту моих кораблей должны быть заодно! Все должны быть товарищами! Не доставим же врагам удовольствия увидеть наши раздоры и все их ужасные последствия! А если кто-либо намерен и впредь отказываться тянуть канаты — или просто сыт впечатлениями и желает вернуться домой поскорее — тем я могу выделить один корабль. Скорее всего «Мэригоулд»: без него я смогу обойтись — и пусть плывут домой. Но чтобы это было действительно домой! А то, если встречу где-либо на своем дальнейшем пути, — потоплю без колебаний! Вы все меня знаете и понимаете, что это — не пустые слова. До завтра думайте — а завтра утром решайте. Но это уж будет решение окончательное и бесповоротное!
Все затихли, ловя каждое слово и ожидая дальнейшего.
— А тем, кому нечего решать, кто уже сейчас тверд в решимости следовать за мной по любым морям — все равно, известным или неизвестным, я говорю: учтите, что нам предстоят величайшие трудности, победить которые удастся, только если мы забудем о происхождении своем и должности. Только если мы станем поровну делить и работу, и еду, и вражеские пули… Да, трудности ждут нас небывалые, я этого не скрываю. Но тем большей будет наша слава по возвращении!
Он помолчал с минуту — и в продолжение этого времени ни шепотка, ни скрипа сапог слышно не было, точно не полторы сотни мужчин стояли перед ним, а полторы сотни каменных изваяний. Потом Дрейк хмуро продолжил:
— Ее величество повелела мне хранить истинные цели экспедиции в тайне от некоторых лиц, и прежде всего — от лорда-канцлера. Я даже вам не говорил, куда мы поплывем на деле. Вы мне доверяли — и это был как раз тот редкий случай, когда доверие приходится использовать. И что же? Все предосторожности оказались зряшными. Томас Доути сознательно выболтал все милорду Берли: он в том не постыдился самолично признаться. На суде вы все это признание слышали. Но я хочу, чтобы казнь мистера Томаса Доути была последней за все время нашего плавания, которое только-только начинается!
По толпе, словно бы как ветерок в роще, прошел некий шелест. Не шепот его вызвал, а всеобщий, но недружный, вздох. Девять месяцев в пути, полдюжины покойников — и все это, оказывается, только-только начало. Призадумаешься тут!
А Дрейк, переждав шум, продолжил:
— Здесь есть лица, старающиеся мне повредить, сея среди вас сомнения. Они утверждают, что деньги на экспедицию, начатую втайне и против воли правительства, дали мистер Кристофер Хэттон, лорд-адмирал и мистер Джон Хоукинз — и только. Но сейчас уже можно сказать правду — и я вам ее расскажу. Граф Эссекс, под началом которого я служил в Ирландии, написал обр мне мистеру Уолсингему, государственному секретарю, как о человеке, который лучше, чем кто бы то ни было другой, может сражаться с испанцами в самых дальних их владениях — имея в виду мой опыт и то, что он увидел сам в Ирландии. Уолсингем встретился со мною и сообщил, что Ее Величество устала от оскорблений, наносимых ей королем Испании — и сильнее, чем чего бы то ни было иного, желает отомстить ему.
Когда я изъявил готовность совершить эту месть — мистер Уолсингем предложил мне безотлагательно представить план таких действий. Я разработал план нашей экспедиции — и был принят Ее Величеством. Королева сказала мне следующее — учтите, я слово в слово передаю вам монаршую волю! «Дрейк, — сказала Ее Величество, — я хотела бы отомстить королю Филиппу Второму за все обиды, им чинимые мне и моим подданным. Вы — тот человек, который сможет сделать это наилучшим образом. Я хочу выслушать ваши соображения в этой связи». Я ответил Ее Величеству, что в самой Испании мало что можно сделать, и что лучшее место, где имеет смысл нанести удар, — это испанские владения в Индиях. И знаете, что ответила Ее Величество? Вот ее ответ, только лапайте аккуратнее. Не дай вам Бог запятнать этот документ, особенно монаршую подпись, смолой либо еще чем!
И адмирал пустил по рядам запись Ее Величества на пай в одну тысячу фунтов стерлингов с собственноручной припиской королевы: «А тому, кто сообщит об этой записи испанскому королю либо его людям, надлежит отсечь голову, яко изменнику!»
И закончил он свою речь такими словами:
— А теперь подумайте, господа, вот о чем. Мы уже столкнули между собой трех могущественнейших государей христианского мира: Ее Величества, Филиппа Второго Испанского и Себастьяна Португальского. Если наше плавание не завершится успехом — мы не только станем посмешищем в глазах врагов, но также станем навеки позорным пятном на лице нашей святой родины!
Слов «Отступать некуда, только вперёд!» не прозвучало, но каждому было понятно, что именно они вытекали из сказанного. Федор вспомнил вест-индское плавание — и подумал, что Фрэнсис Дрейк, вопреки молве, человек чрезвычайно невезучий, но наделенный от Господа такой чудовищной силой воли, что перешагивает через свое невезение и добивается успеха чаще, чем те, к кому фортуна куда милостивее…
