Читаем без скачивания Узники Кунгельва (СИ) - Ахметшин Дмитрий

Всё это было странно, но в действительности значило очень мало по сравнению с загадкой, над которой билась Алёна. Эта загадка грозила рано или поздно обратить её в пепел.

Зная Юру, который верил, что против любого недуга непременно найдётся своя таблетка, она бы никогда не стала брать из его рук какое-либо лекарство. Не в этой ситуации. Но порошок был мельче, чем могло зафиксировать воспалённое сознание, а жжение в желудке, в тот момент когда феназепам, всасываясь в слизистую, садился на скорый кровяной экспресс и мчался прямиком в мозг, не вызвало у неё никаких подозрений. Следующая остановка — ЦНС!

И вот, спустя час и пятнадцать минут после начала действия лекарства, Алёна снова здесь. Бредёт по скользким камням, беспечно балансируя на краю потока. Вглядывается в искорку света — определённо, дневного. И определённо погода там лучше, чем под веками у спящей тайги. На этот раз человеческого силуэта там нет. Может, пошёл навстречу? Или незнакомцу (кем бы он ни был) надоело просиживать штаны в ожидании непонятно чего… должны же быть у нормального человека ясным солнечным днём другие дела?

Как бы то ни было, Алёна не расстроилась. Она продолжала идти вперёд, сбивая с больших влажных листьев воду. Изумрудно-зелёная лягушка, прыгнув, приземлилась на её босую ногу. Удивительно! Пещера в этот раз более реальна… чем когда? Она здесь не впервые?

Согнав с шеи комара, Алёна огляделась, мучимая не вполне оформившимися подозрениями, и вдруг потеряла равновесие. Камни посыпались из-под ног, поток забурлил. Поздно за что-то хвататься — она уже летит вниз. Страшный сон, страшный сон, пошёл вон, — говорила мама, когда маленькой Алёнке снились удивительно яркие кошмары. Но сон не шёл вон. Ледяная вода пробирала до самых костей. Труп, коснувшийся её пальцами ноги, оставил после себя ощущение чего-то склизкого и пахнущего чесноком.

Алёна барахталась и гребла до тех пор, пока снова не смогла дышать. Она пыталась представить себе жёсткую постель в башне, прямо как у Рапунцели, но не могла.

Сон был слишком глубок. Он стал клеткой — такой, в которой она, домашняя певчая птичка, всегда мечтала поселиться. Только вот она хотела открытую дверцу…

Отрыв через три, два, один…

Тучи брызг, бессмысленно крутящиеся в воздухе мёртвые тела, и она, пусть сердце и бьётся, летит вместе с ними, вращаясь не менее бессмысленно и чувствуя, как волосы набиваются в рот, мешая кричать.

2

— Эй, малыш! — Копатель загородил собой дверь. — Что-то потерял?

— Моя жена, — задыхаясь, сказал Юра. Он обхватил руками колени и резко, глухо кашлял. — Она…

— О, никаких причин для волнений, — мужчина взъерошил себе волосы, став ещё более похожим на киногероя восьмидесятых. — Великая глотка забирает её к себе. Поднимает на лифте на последний этаж, сечешь? А ты… ты проворонил свой шанс.

Не имея под рукой никакого оружия, Юра просто толкнул культиста коленом в живот. Тот крякнул, ударившись затылком о дверной косяк, вульгарно-добродушная маска сменилась звериным оскалом.

— Ты не выйдешь из этого здания! — крикнул он в спину бегущему по коридору учителю. — Ты не верен глотке. Один из наших братьев исчез, и я знаю: кое-кто может быть за это в ответе. У нас нет доказательств, но мы не суд присяжных. Слышишь? Ты потерял всякое доверие, когда спутался с уродцем.

Дом будто перекосило на одну сторону. Все его обитатели толпились у окон, выходящих на озеро. Восхищённо шушукались, словно дети, причмокивали, показывали пальцами, оставляя на стёклах жирные следы. Глядя на их затылки, Юра почувствовал, как сердце пропустило удар. Он бросился вверх по лестнице, где возле окон тоже были люди. Их челюсти безвольно отвисли, на подбородки стекала слюна.

Дверь в комнату Алёны была приоткрыта. Ворвавшись, Хорь увидел пустую кровать и смятое одеяло. Несколько волос на подушке и пятно пота на матрасе. Кроссовки валялись у задней ножки, шнурки бессмысленно струились в разные стороны, намереваясь связаться друг с другом, обогнув земной шар. Одежда сложена на стуле.

Он вернулся в тесный пятачок перед лестницей, развернул к себе первого попавшегося культиста и встряхнул его, заставив круглые очки свалиться с носа. Лысина его сияла, а багровые пятна возле рта, похожие на следы укуса каких-то тропических насекомых, вызывали странное сосущее чувство под ложечкой. Непривычно дорогой старомодный пиджак болтался на щуплом теле как на вешалке.

— Куда вы её дели? — спросил Юра.

— Это нисхождение! — с восторгом сказал человечек. Неопрятные усы над верхней губой топорщились, словно паучьи лапки. — Я консультировал эту женщину и был уверен, что рано или поздно она провалится в глотку, но не думал, что это случится как в старых легендах, через внетелесное перемещение!

Юра оттолкнул верещащего человечка и бросился к окну. Белая краска подоконника крошилась под его ладонями. На улице, на мостках тоже были люди, в небывалом возбуждении они показывали вверх, словно дети, увидавшие красивую стрекозу. Снег больше не падал, он валил стеной, растворяясь в воде. Примерно в десяти метрах над землёй был участок, где снежные хлопья теряли понятие верха и низа, кружились по спирали, обтекая прозрачную фигуру. Коричневые волосы свисали вниз, открывая мочки ушей и белый, чистый лоб.

Рывком Юра распахнул окно, поперхнулся холодным воздухом и выкрикнул имя. Никто не обернулся. Алёна, сложив руки вдоль тела, будто по-прежнему лежала на чём-то твёрдом, плыла прочь от дома. Вот она уже над водой, вот плещутся, как на ветру, полы халата, хотя это только видимость и движение воздуха не имеет над ними никакой власти. Вот по голым икрам пробегает судорога — Юра не знал, как он смог разглядеть это с такого расстояния.

Неведомое течение, которое, быть может, движет звёзды по небосводу и ворочает небесными светилами, влекло её в сторону голубого пятна.

Он сам не заметил, как оказался внизу. Отрезок «лестница-коридор-гостиная-терраса» смазался в два судорожных вдоха. Подошвы ботинок скользили по покрытой снегом земле. Сосны оглушительно трещали. Перед ним не торопились расступаться, восторженные, поднятые вверх лица были острее и выразительнее, чем лезвие топора. Юра бежал, и планета под ногами была как резиновый мячик. Гремящий дощатый настил, раскачивающиеся лодки, которым давно бы уже не помешал ремонт, снег за воротником, клочок газеты, что прилип к мыску ботинка, прыжок в ледяную воду, сразу глубоко: берега почти отвесно уходят вниз. Грести, грести… не потерять очки…

Подняв голову, Юра обнаружил себя всего в двадцати метрах от берега. Алёна гораздо дальше, она исчезала из его жизни стремительно, как мираж. Женская фигурка мерцала, словно блик на борту взлетающего самолёта. Спустя десять секунд она была уже едва различима в пурге.

Он проплыл ещё несколько метров, не опуская головы. Голубое пятно выглядело так, будто кто-то там, под водой, вскрыл себе вены. Оно словно… дышало. Лёгкая рябь на поверхности озера похожа на жабры. Полудохлая рыбина плавала на боку и била хвостом. Внезапно снег перестал идти и на другой стороне водоёма стали видны крыши, одна из которых принадлежала семье Вити. Над городом поднимался сизый дым.

Юра хотел ещё раз позвать жену, но горло перехватило. Холод набросился на него голодным зверем, шершавым, как у кошки, языком слизав все мышцы. Хорь обхватил себя за плечи и погрузился в воду по самый подбородок, каким-то образом ещё держась на поверхности. Он чувствовал, что сейчас ни в коем случае не должен отрывать от неё взгляда. Не должен моргать, даже если моментально замерзающая на морозе плёнка воды скуёт его глаза. Что-то страшное происходило, и он должен видеть всё до самого конца, чтобы знать, как это исправить — если здесь вообще можно хоть что-то изменить.

Движение прекратилось. Алёна замерла на несколько секунд. В какой-то момент Юра ясно видел очертания её подбородка, хотя на таком расстоянии это невозможно, будь ты даже индейцем по прозвищу «Соколиный глаз». А потом рухнула вниз (одновременно с этим Хорь глотнул воды) и пропала, не долетев до воды. Рябь на озере усилилась, словно искорки заплясали где-то в его глубине, но Юра туда не смотрел. В том месте, где в последний раз была Алёна — буквально в метре от воды, — воздух казался нарисованным акварелью. Он был абсолютно неподвижен, и эта неподвижность породила волну, которая захлестнула разум мужчины смесью горя и облегчения.