Аделейд поглядывал на меня с симпатией, переходящей в изумление.
— Жаль, — сказал он, — что мы не познакомились раньше, Джонатан. Во всем этом что-то есть, но, увы, с континентами, лунами, святыми невозможно общаться лично. Настоящая мечта должна затрагивать чувства, без этого все впустую. Светлячок тоже не воодушевляет. По крайней мере меня. Истинное мечтание не переходит ни в бессильную ярость, ни в чрезмерную похоть, а должно переливаться вроде радуги, понимаешь: немного есть, а немного ее уже нет, и тогда засыпаешь. Днем, наяву, у меня не было на это времени. Тот мой литераторишка утверждал, что количество доступных грез обратно пропорционально количеству имеющихся платежных средств. У кого есть все, тот уже не в состоянии мечтать ни о чем. Поменяться местами с богом? Упаси господи! Но вот тебя бы я нанял.
На огромном листе низкого лысого кактуса почивала большая улитка. Выглядела она достаточно отвратительно, и, вероятно, поэтому Аделейд кивнул служителю:
— Съешь, — сказал он, показав пальцем, и вынул из кармана чековую книжку и авторучку.
— За сколько он это сделает? — заинтересовался я. Служитель молча протянул руку за улиткой, но я остановил его.
— Получишь на тысячу долларов больше, чем от мистера Грамера, если это не съешь, — сообщил я, вынимая из кармана записную книжку, которая была оправлена точно в такой же зеленый пластик, что и чековая книжка Аделейда.
Старик замер. На лице миллионера отразилось колебание, достаточно рискованное для меня, поскольку я не знал, дойдет ли дело до торга. Мои нынешние запасы наверняка не достигали тарифа, установленного Грамером. Так что приходилось бить козырями.
— За сколько вы съедите это, Аделейд? — спросил я, открывая записную книжку, словно собирался выписать чек. Его это заинтересовало. Слуга с улиткой перестали для него существовать.
— Я дам тебе чек in blanko, если ты проглотишь улитку, не разжевав, и расскажешь мне, как она шевелится у тебя в животе, — произнес Грамер голосом, несколько охрипшим от возбуждения.
— К сожалению, я недавно пообедал, а обычая есть между приемами пищи у меня нет, — ответил я, улыбнувшись. — Кроме того, Аделейд, у вас заблокированы счета в банках. Признание недееспособности плюс опека. Верно?
— Ошибаешься, Джонатан! «Манхэттен чейз» оплачивает любой мой чек.
— Возможно, но у меня нет аппетита. Вернемся-ка лучше к нашим грезам, — беседа так увлекла меня, что я совсем забыл о своей левой половине, пока она не дала о себе знать. Мы уже отдалились от «критической» улитки, когда я подставил миллионеру ножку и стукнул его по шее так, что он грохнулся на траву. Я говорю об этом в первом лице, хотя сделали это мои левые конечности. Пришлось быстро спасать собственное достоинство.
— Прости, — сказал я, стараясь придать словам тон искренней сердечности, — но это было моей мечтой. — Я помог ему встать. Он был не столько обижен, сколько обескуражен. Видимо, никто не поступал с ним так ни здесь, ни за пределами санатория.
— Изобретательный ты парень, — сказал он, отряхиваясь, — только больше так не делай, а то у меня мениск выскочит, да и я ведь тоже могу начать мечтать о тебе, — тут он неприятно рассмеялся. — Что с тобой?
— Ничего.
— Ясно, а зачем ты здесь?
— Чтобы немного отдохнуть.
В глубине тенистой аллеи показался доктор Гоус. Заметив меня, он поднял руку, призывно помахал ею и направился к павильону.
— Мне пора, Аделейд, — сказал я, хлопнув его по спине. — Помечтаем в следующий раз.
Из раскрытых дверей веяло приятной прохладой. Бесшумные климатизаторы, бледно-зеленые стены, тишина, как внутри пирамиды, — шаги заглушало ковровое покрытие, белое, как мех северного медведя. Гоус ожидал меня в кабинете. Там же был и Тарантога. Он казался смущенным. На коленях держал папку, набитую бумагами, то и дело вынимал их и клал обратно. Гоус указал мне на кресло. Я сел с ощущением достаточно неприятного возвращения к делам, от которых не могу освободиться иначе, как отделавшись от самого себя.
Гоус принялся за столом читать газеты. Тарантога наконец отыскал нужные бумаги.
— Значит, дело обстоит так, дорогой мой Ийон… Я был у двух прекрасных юристов. Разумеется, имени твоего не называл. Не говорил и о твоей миссии, изложил всю историю так, чтобы осталась только суть. Некто, получивший доступ к проблемам чрезвычайной секретности, ознакомившись с ними, обязан был доложить о результатах правительственному органу. Часть того, что он узнал и должен был сообщить, он забыл, так как, вероятно, это содержится в правом полушарии его мозга. Каковы его обязанности перед теми, кто его направил? Сколь далеко они могут зайти легально, чтобы заполучить требуемые сведения? Оба ответили, что вопрос сложен, ибо не имеет прецедентов. Если б им занялся суд, он обратился бы к присяжным и мог, хотя и не обязательно, принять их мнение. Во всяком случае, без решения суда ты можешь не соглашаться на какие-либо исследования или эксперименты, которые предположительно потребует пославшее тебя учреждение.
Доктор Гоус оторвался от газеты.
— Чрезвычайно забавная история. — Он вынул из ящика стола пакетик с пряниками, высыпал их на тарелку и пододвинул ко мне. — Знаю, мистер Тихий, для вас в ней нет ничего забавного, но забавен любой парадокс типа circulus vitiosus.[121]
— Конечно, — ответил я, с отвращением глядя на свою левую руку, которая потянулась за пряником, хотя у меня не было никакого желания к сладкому. Однако, чтобы не показаться невежливым, я надкусил пряник. — Достаточно начитался. У обычного человека доминирует левое полушарие мозга, поскольку оно заведует речью. Правое в принципе немо, хотя кое-как понимает простые фразы, а иногда даже ухитряется немного читать, но то и другое проявляется в различной степени. Если левая латерализация выражена несильно, то у правого полушария может быть соответственно больше самостоятельности, в том числе и в использовании языка. Очень редко случается так, что латерализация почти отсутствует и центры речи находятся в обоих полушариях. Тогда возможно заикание либо другие нарушения…
— Очень хорошо. — Гоус благожелательно улыбнулся. — Из сказанного следует, что ваш левый мозг — мы так иногда говорим — явно доминирует, правый же сверхактивен. Абсолютно я в этом не уверен, тут необходимы длительные исследования.
— И в чем же парадокс? — спросил я, стараясь как можно незаметней отвести левую руку, которая опять принялась засовывать мне в рот пряник.
— Может ли допрос вашего правого мозга дать положительный результат, зависит от того, сколь значительна правосторонняя латерализация. Чтобы узнать, будет ли хоть какая-то польза от такого допроса, надо вначале установить степень латерализации, то есть исследовать вас, а чтобы вас исследовать, необходимо вначале получить ваше согласие. Сие означает, что присяжные, которых призовет суд, не смогут сказать ничего более, чем сейчас сказал я, иначе говоря, их приговор будет зависеть от степени латерализации у Ийона Тихого, которую без исследования установить невозможно. Таким образом, вас необходимо исследовать, чтобы ответить на вопрос, можно ли вас исследовать. Понимаете?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
