Но он не мог отделаться от мучительных вопросов, связанных с этим открытием, хотя и знал наверняка, что его бригаде не угрожает новая опасность и что неизвестный шпион не раздобыл никаких сведений. В глубине души Брант сознавал, что в свете этого открытия его больше всего тревожит желание оправдать поведение мисс Фолкнер. В самом деле, шкатулку вполне мог похитить кто-нибудь другой, когда мисс Фолкнер не было в доме, — мулатке, например, легче было, не вызывая подозрения, оказаться у него в комнате, чем ей. Действительно, улик против мисс Фолкнер было не так уж много — скорее настоящий шпион мог воспользоваться ее пребыванием в усадьбе, чтобы навлечь на нее подозрение.
Брант вспомнил, как странно она себя вела, как она зачем-то заставила его взять цветок. Вряд ли она вела бы себя так, если бы знала, какую серьезную роль этот цветок играет. Но тогда чем же объяснить ее явное волнение? И тут его словно озарило, он даже улыбнулся. Да она влюблена! В неприятельском лагере есть, наверно, некий вздыхающий обожатель, некий юный лейтенант, с которым она поддерживает отношения и ради которого пустилась в опасный поход. Цветок — несомненно, их способ общения. Этим объясняется и ее враждебность к молодым офицерам-северянам, его противникам, и к нему, Бранту, их начальнику. Он и прежде удивлялся, почему мисс Фолкнер, если она шпионка, не направилась с таким же удобным пропуском из Вашингтона в штаб дивизии, где хранятся более значительные военные тайны. Теперь все ясно: здесь она ближе к линии южан и к своему поклоннику. Ему и в голову не приходило, что он сам подыскивает для нее оправдания: он считал себя только справедливым. Ее слова о силе преданной женской любви, которые жестоко задели его во время разговора, теперь становились понятными и даже утратили свой обидный смысл. Она пробудет еще только день или два, он может не тревожить ее допросом.
Другое дело — истинный злоумышленник, шпион или вор, тут Брант принял меры немедленно. Он передал дежурному офицеру приказ, категорически воспрещающий появление чужих слуг или невольников вблизи штаба; нарушителей надлежало приводить к Бранту. Офицер посмотрел на него удивленным, даже несколько недовольным взглядом. Очевидно, подчиненные уже успели оценить прелести стройной мулатки.
Часа два спустя, садясь на коня, чтобы объехать расположение бригады, Брант был поражен, увидев, что мисс Фолкнер в сопровождении мулатки опрометью бежит по направлению к дому. Он вспомнил свой последний приказ, когда заметил, что часовые задержали мулатку, а мисс Фолкнер продолжает бежать, даже не обращая внимания на свою спутницу. На бегу она подобрала юбку, соломенная шляпка свалилась с головы и держалась только на ленточке, завязанной вокруг шеи, волосы распустились и черной волной лежали на плече. Сначала Брант решил, что она ищет его, негодуя на отданный приказ, но, увидев ее напряженное лицо, тревожные глаза и полураскрытый алый рот, понял, что она поглощена своими мыслями и даже не заметила его. Она промчалась мимо него в зал, он услыхал шорох юбки и быстрые шаги по лестнице. Что случилось? Или это просто новый каприз?
Вошел капрал с задержанной мулаткой, и Кларенс очнулся от размышлений. Мулатка была высокого роста, хорошо сложена, с мелкими, явно негритянскими чертами лица. В черных глазах сквозило беспокойство, но одухотворенностью они не блистали; в ее манере держаться было что-то упрямое и вместе с тем тупое. Брант почувствовал некоторое разочарование, у него даже возникло смутное чувство, что перед ним не та женщина, которую он видел раньше. Но нет, та же высокая, стройная фигура, тот же темный профиль, тюрбан на голове, все как тогда, когда он шел за ней по коридору у своей комнаты.
Ее рассказ был предельно прост. Да, она знает «миссис» еще с пеленок. Да, она забежала днем, чтобы повидать ее, они шли вместе, когда ее схватили солдаты. Реньше ее никогда никто не задерживал — даже «патрульники»[19]. Ее старый хозяин позволил ей пойти к мисс Тилли и ничего не сказал ни о каких приказах.
Озабоченный больше, чем он решался себе самому признаться, Брант отпустил ее, сделав ей предостережение. Спускаясь на коне по склону, он издали увидел пикеты, вспомнил об окне с цветами и повернулся в седле, чтобы взглянуть на него. Вот оно, самое широкое и высокое окно в этой части здания, и в нем, почти заполняя проем, яркий, отчетливо различимый предмет — та самая ваза с цветами, которую он переставил несколько часов тому назад. Опять на старом месте! Он улыбнулся. Теперь он понимал, почему мисс Фолкнер так поспешно вернулась и была так смущена. Очевидно, он помешал ей передать какое-то любовное сообщение; из-за него, быть может, не состоялось нежное свидание за линией фронта. Так, значит, сигнализацией занималась мисс Фолкнер!
Означает ли это, что и шкатулка была похищена с ее ведома? Все же он решил, что комнату, видимо, занимает мулатка, — он вспомнил коленкоровые платья и тюрбан на кровати, — может быть, мисс Фолкнер приходит сюда только для того, чтобы подавать знак своему возлюбленному. Эти соображения не очень успокоили его, но в этот момент его внимание отвлекла новая удивительная встреча.
Проезжая по лагерю, он заметил, что перед большой палаткой, где помещалась столовая, собралась группа офицеров и, по-видимому, от души развлекается, слушая, как какой-то чудак произносит перед ними не то монолог, не то речь. На нем была широкополая шляпа с золотым галуном, придававшим ей военный вид, но с одного бока она была неестественно и театрально заломлена вверх. На поясе с широкой пряжкой, который виднелся из-под черного сюртука, висела тяжелая кавалерийская сабля, а по обе стороны пряжки были заткнуты два револьвера без кобуры — совсем как у контрабандистов на сцене. Этот экстравагантный костюм завершался парой высоких лакированных ботфортов с огромными отворотами, должно быть, служивших когда-то кавалеру в исторической пьесе. Офицеры были настолько поглощены зрелищем, что не заметили приближения командира и вестового, и, сделав знак своему спутнику, Брант остановился в нескольких шагах от оратора. Его речь представляла собой курьезное смешение высокопарных эпитетов с ошибками в произношении и словечек западного жаргона.
— Итак, я не говорю, что я стратегически подкован, я ведь не кончал разных Вест-Пойнтов, как некоторые, так сказать, инженеры. Я не люблю много толковать о фланговых маршах, или разведках боем, или эшелонных перестрелках, но пусть дело дойдет до честной войны с индейцами — тут уж и я скажу свое словечко! Есть люди, которые не знают главного поставщика армии, но и они, может быть, слыхали про Кровавого Дика. Я не называю имен, джентльмены, но только на днях мне сказал человек, которого вы все знаете: «Если бы я понимал в разведке, сколько вы, я не нуждался бы, как сейчас, в сведениях о противнике». Я не стану вам говорить, кто это, я не стану разбалтывать, сколько у него звездочек на погонах, но этот человек знает, что говорит. Скажу опять, джентльмены: проклятие Северной армии — это отсутствие хорошей разведки. Отчего нас побили у Булз-Рана? Не было разведки! Почему откатился Поп? Не было разведки! Что погубило Бейкера у Боллс-Блефа? Не было разведки! Отчего произошла резня в пустыне? Не было разведки, индейской разведки! Да, джентльмены, только на днях меня официально запросили, чтобы я взялся за организацию разведки! А что я ответил? «Нет, генерал, не согласен — не потому не согласен, что у меня один из самых больших контрактов на поставку говядины для армии, не потому, что я, так сказать, мускул войны, а потому, что я прежде всего потребовал бы себе десять тысяч бывалых индейцев из резервации. А эти кадровые щеголи вестпойнтовцы, весь этот ученый балласт, который висит на шее нашей армии, — им этого не понять, и они с этим не согласятся». Тут Шерман мне и говорит…
