явно хорошо знал американца: он, не спрашивая, поставил перед ним сухой мартини, и американец отхлебывал его теперь уныло, без всякого удовольствия.
— Это вам не «Гордон» {225}, — проговорил он. Он всмотрелся в меня долгим взглядом, будто запоминал мои черты. — Я вас принял за бизнесмена, Генри, — сказал он. — Так один и проводите отпуск? Не очень-то весело. Страна чужая. И языка вы не знаете. Правда, испанский за пределами города не помощник. В сельской местности все говорят только на гуарани.
— И вы тоже?
— С грехом пополам.
Я заметил, что он больше задает вопросы, чем отвечает, а когда сообщает мне какие-то сведения, то такого рода, которые я мог бы прочесть в любом путеводителе.
— Живописные руины, — продолжал он, — старинные поселения иезуитов. Вас привлекают такие вещи, Генри?
Я почувствовал, что он не успокоится, пока не узнает обо мне что-нибудь еще. Пускай — какой от этого вред? Я не вез с собой золотого бруска или чемодана, набитого банкнотами. Как он сам сказал, я не был контрабандистом.
— Я еду повидаться с одной старой родственницей, — сказал я и добавил: — Джеймс.
Ему этого явно очень хотелось.
— Друзья зовут меня Тули, — привычно сообщил он, но далеко не сразу в моем мозгу сработал механизм.
— Вы тут по торговым делам?
— Не совсем, — ответил он. — Я занимаюсь исследовательской работой. Социологические исследования. Сами знаете, что это такое, Генри. Прожиточный минимум. Статистические данные о недоедании. Процент неграмотных. Выпейте еще.
— Две порции — мой предел, Тули, — запротестовал я и только сейчас, при повторении этого имени, вспомнил — вспомнил Тули. Он пододвинул свой стакан, чтобы ему налили еще.
— И как вам тут работается, в Парагвае? Я читал в газетах, что у вас, американцев, с Южной Америкой хлопот полон рот.
— Но не в Парагвае. У нас с генералом такая дружба — водой не разольешь {226}. — Он поднял кверху большой и указательный пальцы, потом взялся ими за вновь наполненный стакан.
— Говорят, он настоящий диктатор.
— Такая страна, Генри. Ей нужна сильная рука. Не думайте только, будто я замешан в такие дела. Я держусь в стороне от политики. Исследования в чистом виде. Вот моя линия.
— Что-нибудь опубликовали?
— Так, — ответил он туманно, — сообщения… Слишком специальные. Вам они были бы неинтересны, Генри.
Все складывалось так, что, когда зазвонили к ленчу, мы, само собой, проследовали в столовую вместе. С нами за столиком сидели еще двое мужчин. Один — с серым лицом, в синей пиджачной паре — соблюдал диету (стюард, который был с ним знаком, принес ему отдельно тарелку вареных овощей, и тот, прежде чем начать есть, придирчиво осмотрел их, подергивая кончиком носа и верхней губой, точно кролик). Другой, толстый старый священник с плутоватыми глазами, чем-то напоминал Уинстона Черчилля. Забавно было глядеть, как О’Тул сразу же взялся за этих двоих. Не успели мы покончить с невкусным печеночным паштетом, как он уже выяснил, что у священника есть приход в деревне под Корриентесом по аргентинскую сторону границы. А едва мы разделались с не менее невкусной вермишелевой запеканкой, как О’Тул пробил небольшую брешь в молчаливости типа с кроличьим носом. Тот, видимо, был бизнесменом, возвращавшимся в Формосу. Услыхав слово «Формоса», О’Тул бросил на меня взгляд и едва заметно кивнул — с этим человеком все было ясно.
— Вы, как я догадываюсь, фармацевт? — О’Тул толкал его на откровенность, стремясь выведать у него что-нибудь еще.
Кролик знал английский неважно, но вопрос понял. Он взглянул на О’Тула и дернул носом. Я думал, он промолчит, но вдруг услышал ответ, звучавший одинаково туманно на всех языках:
— Импорт-экспорт.
Священник ни с того ни с сего завел разговор о летающих тарелках. Над Аргентиной, по его словам, они кишмя кишели — будь ночи ясными, мы бы непременно увидели с судна хотя бы одну.
— Вы в самом деле в них верите? — спросил я, и старик от возбуждения забыл то немногое, что знал по-английски.
— Он говорит, — перевел О’Тул, — вы, наверно, читали вчерашнюю «Nación». Двенадцать автомашин встали в понедельник ночью на шоссе из Мар-дель-Платы в Буэнос-Айрес. Когда наверху пролетают тарелки, мотор глохнет. Преподобный отец считает, что летающие тарелки имеют божественное происхождение. — О’Тул переводил почти с такой же быстротой, с какой тараторил священник. — На днях одна пара, ехавшая в машине в Мар-дель-Плату, на выходные, вдруг оказалась в облаке тумана. Машина встала, а когда туман рассеялся, то обнаружилось, что они в Мексике вблизи Акапулько.
— Он и в это верит?
— Само собой. Все они верят. Раз в неделю по радио в Буэнос-Айресе передают про летающие тарелки. Кто и где видел их за истекшую неделю. Наш с вами приятель говорит, что тут, может, кроется объяснение Летающего дома в Лоретто {227}. Просто дом подняли в Палестине, как тех людей на шоссе, а потом опустили в Италии.
Нам принесли жесткий бифштекс и затем апельсины. Священник погрузился в молчание и ел, нахмурившись. Наверное, он чувствовал, что окружен скептиками. Бизнесмен отодвинул от себя тарелку с вареными овощами и откланялся. А я наконец задал вопрос моему собеседнику, который мечтал задать в течение всего завтрака.
— Вы женаты, Тули?
— Да. Вроде как женат.
— У вас есть дочь?
— Да. А что? Она учится в Лондоне.
— Она в Катманду.
— В Катманду? Да ведь это Непал!
Морщинки озабоченности обозначились резче.
— Ну и ошарашили вы меня, — проговорил он. — Откуда вы знаете?
Я рассказал про Восточный экспресс, но обошел молчанием молодого человека. Я сказал, что она была с группой студентов, а она и вправду была со студентами, когда я видел ее в последний раз.
— Что тут поделаешь, Генри? — сказал он. — У меня работа. Не могу же я гоняться за ней по всему свету. Люсинда не понимает, сколько она мне доставляет огорчений.
— Люсинда?
— Мамочка так назвала, — с горечью отозвался он.
— Теперь она называет себя Тули, как вы.
— Правда? Это что-то новенькое.
— По-моему, она вами восхищается.
— Я отпустил ее в Англию, — продолжал он. — Думал, там она в безопасности. И вот, пожалуйста, — Катманду! — Он оттолкнул апельсин, который с такой тщательностью чистил. — Где она живет? Сомневаюсь, чтобы там была приличная гостиница. Вот если там есть «Хилтон», тогда можно быть спокойным {228}. Как мне быть, Генри?
— С ней все будет в порядке, — сказал я не очень уверенным тоном.
— Я мог бы послать телеграмму в посольство, должно же быть там посольство. — Он резко встал. — Схожу помочусь.
Я последовал за ним по коридору в уборную. Мы молча постояли рядышком. Я заметил, что губы у него шевелятся.
