Двор тонул во мраке, шумели деревья. Скоро пожелтеет и облетит листва, тогда сквозь голые ветви издалека видно будет, как в третьем этаже светятся по вечерам два окна его однокомнатной квартиры.
Там жена Рогова уложила сына, но тот никак не засыпал: то пить, то писать, то спой песенку. Наконец она рассердилась и пошла мыть посуду. Сын заплакал. Она хотела выдержать характер, но, конечно, не выдержала, вернулась.
Он сказал:
– Мама, посиди со мной, мне страшно.
– Чего ты боишься? – спросила она.
Сын заученно сослался на привидения, на каких-то фольклорных персонажей, но чувствовалось, что дело не в них. Это были всего лишь условные знаки чего-то иного, невыразимого, не имеющего ни формы, ни имени. Левая занавеска неприятно шевелилась от сквозняка, будто за ней кто-то есть. Чтобы обездвижить ее, жена Рогова прикрыла форточку, включила настольную лампу, пообещала зажечь свет в коридоре и являться по первому зову, после чего сын, страдальчески вздохнув, согласился засыпать один. Ее поцелуй остался у него на лбу, как охранная печать.
По дороге из комнаты в кухню она машинально проверила, заперта ли входная дверь, так же машинально глянула в дверной глазок. Это вошло в привычку с тех пор, как на площадке повадился перед сном курить сосед, которому жена запрещала дымить дома. Приходилось его гонять, потому что по воздушной трубе весь дым затягивало в тщательно проветриваемую на ночь квартиру Роговых. Сейчас дымом не пахло, но на площадке кто-то был, глазок заслонен чем-то живым, темным, шевелящимся. Она подумала, что вернулся Рогов, хотела открыть, прежде чем он откроет своим ключом, как вдруг сообразила, что не слышит ни звяканья поводка, ни привычного повизгиванья Зюзи. За дверью стояла мертвая тишина.
Она прислонилась к стене, ожидая звонка.
Прошла минута, никто не позвонил.
Опять припала к глазку и почувствовала, как ноги стали ватными. Тот человек тоже вплотную привалился к двери с другой стороны, теперь она явственно слышала его дыхание, почти сопение, словно запыхался после бега или пьяный.
Что он здесь делает? Подстерегает Рогова?
Набравшись решимости, она хрипло спросила:
– Кто там?
Тишина.
Спросила еще раз и бросилась к телефону, лихорадочно соображая, кого позвать на помощь. Друзья находились вне пределов досягаемости, ближайший мог быть здесь не раньше, чем минут через сорок. Оставались соседи. На площадке было четыре квартиры, включая их собственную. В одной жила древняя старуха, не выходившая из дому, раз в неделю к ней приезжала дочь и привозила продукты. В другой квартире нет телефона, в третьей – есть, но она его не знала, как не знала фамилию жильцов, чтобы спросить по справочной. С остальными соседями по подъезду они с Роговым отношений не поддерживали. Можно позвонить в милицию, но что говорить? Соврать, что ломятся в дверь? Так пока еще приедут.
Она сняла трубку, но колебалась, левой рукой придерживая рычажок, который неожиданно звякнул и затрепетал под пальцами. Она судорожно отдернула руку, незнакомый мужской голос попросил Рогова.
– А кто его спрашивает?
Отвечено было что-то невразумительное.
Она сказала:
– Минуточку!
С аппаратом в руке, волоча по полу шнур, перешла из комнаты в прихожую и громко, с расчетом на того, стоящего за дверью, сказала:
– Муж вышел погулять с товарищами, они вот-вот вернутся, все трое, товарищи будут ночевать у нас, я одолжила у соседей раскладушку.
На том конце провода повесили трубку. Лишь тогда шевельнулось подозрение, что этот звонок и человек на площадке как-то связаны между собой. Голос в трубке был странно близкий, объемный, словно звонили из автомата за углом. Значит, их тут двое? Может быть, это всё из-за Пола Драйдена? Что, если у себя в Америке он тоже состоит на службе в учреждении, аналогичном тому, куда вызывали Рогова? Не так уж страшно по нынешним временам.
Немного успокоившись, она понесла телефон обратно в комнату. Сын уже спал. Он всегда засыпал и просыпался мгновенно. Оба мира, в которых все они обитали, сон и явь, игра и жизнь, прошлое и будущее, в ней самой давно разведенные, для него еще лежали совсем рядом. Ему не стоило ни малейших усилий шагнуть из одного в другой.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Когда ставила телефон на столик, послышалось, что тот, за дверью, ковыряется в замке. Сердце ухнуло, на ослабевших ногах она метнулась в прихожую. Нет, всё тихо. Приложила ухо к двери, снова приникла к глазку и вдруг поняла, что человек на площадке сделал то же самое. Два глаза, разделенные крошечным, выпуклым снаружи стеклышком, смотрели друг в друга, она различала даже помаргивание, слабое и напряженное подрагивание прижатого к стеклу века. Кто-то разглядывал ее в упор, а она, хотя и знала, что оттуда ничего нельзя увидеть внутри квартиры, почувствовала, как кровь стынет в жилах и мерзкий холодок проходит по корням волос. Разумные соображения сейчас не действовали. Не верилось, что оптика способна защитить от этого взгляда. Сам бессмысленный ужас жизни остановил на ней свой неподвижный звериный зрачок.
В домах гасли огни, лишь окна подъездов синими переборчатыми колодцами стояли в темноте.
Рогов, Галькевич и Пол Драйден свернули за угол. Галькевич вспомнил, как пару лет назад выпивали у Роговых, тоже была осень, но поздняя, дождик, слякоть, на мокром газоне сидела пьяная женщина в резиновых сапогах, в сбившемся платке, расхристанная, немолодая и некрасивая, и Марик сказал про нее: русская Венера. Явилось желание немедленно рассказать Рогову и Полу Драйдену про Марика, что Марик, сволочь, так сказал. Лишний раз напомнить им, что он, Галькевич, не такой, но, слава богу, сдержался. Если ты другой, не суетись, не доказывай, иначе получится, что такой же. Никому ничего нельзя доказать, если боишься, а он знал, что в нем живет страх перед этой прекрасной, печальной и жутковатой страной, которая была его родиной.
Свернули за угол, и Пол Драйден внезапно понял, почему в течение всего вечера было чувство, будто фигура царевича Алексея утрачивает ясность очертаний – она не просто расплывалась, а словно растягивалась между Роговым и Галькевичем, принимая образ то одного, то другого, но в любом случае теряла привычное сходство с ним самим, Полом Драйденом. Сам он мальчиком тоже боялся и ненавидел отца – вечно пьяного, громогласного, с огромным плоским телом бывшего баскетболиста, и со студенческих лет сочувствовал Карлу XII, который пошел войной на пучеглазого царя, чтобы отомстить за его, Пола, детский страх, отроческие унижения.
– Пожалуйста, – попросил он, – подождите меня.
Отошел к кустам, расстегнул молнию на джинсах.
Рогов и Галькевич остановились. Под струей зашелестела иссохшая трава, Пол Драйден виноватым голосом сказал Рогову:
– Я забыл у вас мои трусы, они висят в кухне на веревке.
– Что, – уныло спросил Галькевич, – будем возвращаться?
Пол Драйден промолчал. Ему неловко было настаивать, а Рогову – показывать, как он рад неожиданной возможности проделать обратный путь втроем. Снова провожать их он, конечно же, не пойдет.
– Пошли домой, – объявил Рогов.
При этом слове хитрая Зюзя отбежала подальше, понимая, что вот-вот ее возьмут на поводок, приведут в квартиру и там опять наденут ненавистные трусы. Всё сильнее дул ветер, хлопало на балконах белье.
Рогов закричал:
– Зюзя, Зюзя, ко мне!
Та делала вид, будто не слышит.
Он сказал:
– Пойдемте, сама прибежит.
В это время жена Рогова увидела, как человек за дверью подмигнул ей. Веко дернулось, опустилось и поднялось, ресницами скользя по стеклу дверного глазка. Она отскочила к стене, поясницу прошибло потом. Он подмигивал ей так, словно знал, что сегодня она весь вечер ненавидела мужа, и теперь сообщал: сигнал принят, будем действовать. Малодушно захотелось разбудить сына, выйти на площадку с ребенком на руках, заслониться им от этого кошмара, и еще больше перепугалась от того, что возникают такие мысли. Стояла и тоненько подвывала от безнадежности. Не так уж и поздно, а на лестнице почему-то не слыхать никого из соседей. Ни шагов, ни голосов, окликнуть некого. Ни одна дверь не хлопнет. Она посмотрела на часы: без четверти одиннадцать. Была половина, когда Рогов пошел провожать гостей, значит, появится минут через пять, ну через десять или пятнадцать, если автобуса долго не будет. Он ведь такой, ни за что не уйдет, пока не посадит их в автобус и не помашет рукой. Страшно было за мужа, что его здесь кто-то караулит, но едва ли не страшнее казалось увидеть лицо человека за дверью. Так бывает во сне: замечаешь кого-то рядом с собой, пытаешься понять, кто это, чего он хочет, и не понимаешь, душа томится на грани узнавания, не переступая ее в последнем усилии, потому что в самой загадке – страх, тьма, вариант смерти, а в разгадке – ужас продолжения жизни с тем, что можешь узнать про себя.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
