и лево-октябристская «Речь» П. Н. Милюкова[1628]. Единодушному осуждению подверглись действия архиепископа Никона, которые пресса называла «афонской экспансией»[1629], «набегом удалым»[1630], «Ватерлоо архиепископа»[1631] и другими подобными выражениями. «Пожарная кишка» стала едва ли не постоянным атрибутом Никона[1632]. А газета «Голос Москвы» охарактеризовала деятельность Никона и Синода следующим образом:
Тяжелая синодально-бюрократическая машина работает полным ходом, пущены в действие все части ее механизма, но толку от этого получается мало. Очевидно, в неизведанных глубинах народной души народилось неизбывное стремление к правде, неудовлетворенное правдой Синодской <…> Великую трагедию переживает сейчас Церковь, и, что уж яснее всего <…> смертельной опасности не видят и не хотят видеть те, которые в силу обета должны стоять на ее страже <…> Для Синода победный марш епископа Никона знаменует торжество Православия, но для Церкви — это один из самых тяжелых, самых роковых ударов, когда-либо выпадавших на ее долю <…>[1633]
Подобных публикаций в ближайшие месяцы после изгнания имяславцев с Афона появилось великое множество. Синод внезапно оказался почти в полной изоляции: общественное мнение сразу же стало на сторону гонимых иноков. Архиепископ Никон, и без того не пользовавшийся любовью прессы, окончательно превратился в антигероя: на него обрушился поток обвинений. «На ужас всему миру, иерарх православной Церкви с солдатами, с пеной у рта, со словами проклятия и ненависти врывается в монастырь и оружием, побоями и заточением работает во славу православной Церкви против представителей сомнительной ереси имяславцев!» — так описывал афонскую экспедицию архиепископа Никона князь В. П. Мещерский[1634]. А один из авторов газеты «Утро России» возмущался тем обстоятельством, что Синод послал на Афон «человека крайне узкого, одностороннего, неуживчивого, придирчивого, капризного, не стесняющегося в приемах борьбы с почему-либо неугодными ему лицами»[1635]. Отвечая на эту критику, Никон называл «Утро России» «жидовско-раскольничьей газетой», напоминая, «что речь идет не об епископе, а об архиепископе, не о заштатном епископе, а о постоянном члене С[вятейшего] Синода, не о каком-то неуче, а удостоенном высокого звания почетного члена Московской Императорской духовной академии, хотя он в сей Академии и не учился, и получившего за свои труды две Макарьевские премии»[1636].
Однако никакие напоминания Никона о своих заслугах, титулах и премиях не убеждали его критиков в правоте его действий на Афоне. Три месяца спустя после афонских событий Никон писал с обидой и раздражением: «Жидовская печать и все, кому ненавистны Церковь православная и ее иерархия, пронесли яко зло имя мое, извратив все, что творилось за эти три месяца на св. Горе, представили меня каким-то инквизитором, а еретичествующих, отпадших от Церкви монахов и послушников — какими-то мучениками. Простой читатель, привыкнув верить всякой печатной строке, верит и этим сказкам и блазнится <…>»[1637] Во всем, что писалось и говорилось против него, Никон видел жидовский «заговор против русского человека»[1638]. «Не стыдно ли нам, — вопрошал он, — что жиды сумели захватить в свои поганые руки сотни наших газет?»[1639] Но дело, конечно, было не в «жидах»: погромные действия Никона на Афоне вызвали негодование даже самых заядлых русских патриотов и консерваторов. В статье «Живы ли мы?» Никон восклицал: «Как бы мне хотелось громко крикнуть на всю Русь православную: „Кто жив человек? Отзовися!“»[1640] Но мало кто отзывался. Вопли архиепископа либо оставались безответными, либо тонули в хоре возмущенных его действиями голосов.
Параллельно с публикациями против Никона появляется немалое число статей в защиту иеросхимонаха Антония (Булатовича). Автор одной из них, знавший Булатовича лично «еще со школьной скамьи», пишет:
Булатович всегда был, правда, горячим, но глубоко искренним, верующим и религиозным человеком. Его чисто рыцарские принципы были чужды тщеславия и карьеризма. Лучшим доказательством этого служит то, что, следуя своему призванию, он пожертвовал своим крупным состоянием, блестящим положением отличившегося на поле брани гусарского гвардейского офицера, ожидавшей его в будущем военной карьерой для того, чтобы посвятить себя всецело служению Богу. В последний раз я виделся с ним пред пострижением, когда он поступал простым послушником в скромный загородный монастырь. Меня поразило его глубокое христианское смирение, светящаяся в глазах его горячая «мужицкая» вера, какая-то детски-радостная покорность, с которой он переносил тяжелое иноческое послушание. Принял он самый суровый монашеский обет схимы для того, чтобы быть смиренным подвижником на Афоне и в полном смысле слова отрешиться от мира и даже от того движения по церковной иерархии, которое при его выдающихся способностях и связях было бы ему всегда доступно <…> Все это дает мне право утверждать, что даже заблуждения Булатовича вполне искренни и чужды каких бы то ни было тщеславных расчетов и соображений, столь несправедливо приписываемых преосвященным Никоном. Зная благородство и искренность отца Антония, я не сомневаюсь в том, что, если он убедится в своем заблуждении, он в нем открыто сознается; но для этого нужны кроткие увещания в духе христианской любви, которая в моем сознании не вяжется с примененным владыкой Никоном крещением афонских монахов из пароходных пожарных труб[1641].
Мы не будем рассматривать все, что было написано в 1913 году по поводу изгнания имяславцев с Афона. Остановимся на нескольких наиболее значимых публикациях. Среди них первое место по остроте и резкости занимает статья Н. А. Бердяева «Гасители духа», в которой он обрушивается с вызывающий критикой на Святейший Синод и на весь российский церковно-государственный истеблишмент. Бердяев, к тому времени уже снискавший известность как философ, литературный критик и общественный деятель, говоря о причинах, побудивших его к написанию статьи, признавался, что у него «не было особых симпатий к имяславству», но что его «возмущали насилия в духовной жизни и низость, не-духовность нашего Синода»[1642]. Статья интересна не столько богословскими выкладками молодого Бердяева, сколько тем возмущением и негодованием, с которым он воспринял афонские события. Подобные чувства разделяли многие представители верующей интеллигенции, в том числе и достаточно далекие от Церкви, но сочувствовавшие идеям духовного возрождения — идеям, носившимся в воздухе с начала XX века:
На Афоне запахло «дымным порохом» <…>[1643] Истязаниями и изувечиваниями убеждают в правоте синодальной веры. Где же голос Церкви, который скажет свое властное слово по догматическому вопросу, затрагивающему самые основы христианства? Впервые за долгие, долгие столетия вышел православный мир из состояния духовного застоя и заволновался вопросом духовного, мистического опыта, не мелочным вопросом церковного управления <…> В ответ на духовное волнение православного мира, волнение лучших монахов, старцев и мирян, всем сердцем своим преданных
