Намерение Империи ввергло многих в великую грусть, ибо она была отрадой всех знатных римлян. Встретившись случайно на улице, выспрашивали они друг у друга: «А что слышно о госпоже Империи? Ужели мир лишится любви?» Иные послы донесли своим государям об этом прискорбном случае. Сам император римский весьма огорчился по той причине, что в течение одиннадцати недель был в любовном обхождении с ней и покинул её только ради дальнего похода, но и поныне продолжал любить её, как самую драгоценную часть своего тела, а сие, как уверял он, вопреки мнению придворных, было око, ибо лишь око могло обнять разом всю милую его сердцу Империю. Видя её отчаяние, папа римский повелел выписать из Испании лекаря и привести его к красавице: врач этот, уснащая свою речь латинскими и греческими словами, весьма ловко и глубокомысленно доказал, что слёзы и огорчения вредят красоте и что чрез врата страдания приходят к нам морщины. Его мнение, подтверждённое особами, искушёнными в учёных словопрениях на соборе кардиналов, имело следствием то, что после вечерни того же дня дворец Империи открыл свои двери. Молодые кардиналы, посланники иноземных государств, владельцы крупных поместий и вельможи римские заполнили залы дворца, где ждал их роскошный пир; на улице простолюдины жгли весёлые огни, каждый как мог желал ознаменовать возврат королевы наслаждений к исполнению своих дел, ибо в те времена она почиталась признанной владычицей любви. Империа была любима также мастерами и подмастерьями, искусными во всех ремёслах, ибо щедрой рукой тратила деньги на сооружение храма на том месте, где покоились останки Феодоры; но эта усыпальница была разграблена по смерти предателя, коннетабля Бурбонского{158}, так как проклятые вояки, бесчинствовавшие в Риме, польстились на серебряный позолоченный гроб, в коем похоронили святую девицу. Воздвигаемая базилика, по слухам, стоила дороже пирамиды, сооружённой в древние времена попечениями Родепы – египетской прелестницы, жившей за тысячу восемьсот лет до Рождения божественного нашего Спасителя, что свидетельствует о древности оного любезного занятия, а также о том, что мудрые египтяне, не скупясь, оплачивали наслаждения и что всё в мире идёт на убыль, если ныне в Париже на улице Пти-Эле каждый за гроши может найти себе красотку по своему вкусу. Не мерзость ли это?
Никогда не была столь прекрасна госпожа Империа, как в первый вечер празднества после долгого своего траура. Принцы, кардиналы и прочие твердили, что она достойна поклонения всего мира, который и был представлен на её празднике посланниками от многих стран, чем было подтверждено, что власть красоты признана повсеместно. Посол французского короля, младший отпрыск дома де Лиль-Адан, явился с опозданием и, никогда ранее не видев Империю, пришёл, любопытствуя посмотреть на неё. Де Лиль-Адан, красивый рыцарь, пользовался особым расположением короля Франции, при дворе которого он и нашёл себе милую – девицу Монморанси, дочь дворянина, чьи земли граничили с поместьем де Лиль-Адан. Будучи младшим сыном, жених не имел никаких средств, и король по милости своей послал его в герцогство Миланское с поручением, которое молодой рыцарь столь разумно исполнил, что вслед за сим последовало и другое: он послан был в Рим для ускорения неких переговоров, которые историки подробно описали в своих трудах. Итак, не имея гроша за душой, молодой де Лиль-Адан возлагал надежды на будущее, видя столь удачное начало своих дел. Был он среднего роста, статен и прям, подобно колонне, темноволос, с искромётным взглядом чёрных глаз и с бородой, как у старого папского легата, которого на кривой не объедешь. И хоть был он весьма хитёр, но с виду казался простодушным и милым, как смешливая юная девица.
Как только кавалер перешагнул порог, Империа почувствовала, что сердце её уязвлено сладостной мечтою, которая коснулась всех струн её естества, и они заиграли; давно не слышала она их музыки и, опьянённая любовью при виде юной красы, так бы и расцеловала рыцаря в округлые его щёки, румяные, словно яблочки, если б её не удерживало царственное величие. Итак, запомните: жёны добродетельные и знатнейшие дамы не ведают, что такое мужчины, ибо придерживаются одного, подобно королеве Франции, которая полагала, что у всех мужчин дурно пахнет из носа, ибо этим свойством отличался король. Но столь искушённая куртизанка, как Империа, не ошибалась в мужчинах, ибо перевидала их на своём веку изрядное число. В укромном её приюте любой забывал, что есть на свете стыд, как не знает стыда одержимый похотью неразумный пёс, не различающий даже кровного родства; любой являл себя таким, каким он был от природы, мысля, что всё равно суждено им вскоре расстаться. Нередко сетовала она на ярмо и говорила, что от услад страдала больше, чем иные от бедствий. Такова была изнанка её жизни. Притом случалось, что любовник, домогаясь её, выкладывал в уплату за одну ночь столько золотых дукатов, что лишь вьючному мулу было поднять под силу такой груз, а иной гуляка, которого отвергала Империа, готов был перерезать себе глотку. Итак, праздником для Империи было почувствовать вновь молодое желание, склонившее её некогда к ничтожному монашку, о чём говорилось в начале наших повестей. Но так как с той счастливой поры прошло много лет, то любовь в возрасте более зрелом сильнее охватила её и была подобна огню, ибо тут же дала себя знать. Империа ощутила жесточайшую боль, точно кошка, с которой живьём сдирают шкуру; и ей захотелось тут же броситься к юноше, схватить его, подобно коршуну, и устремиться со своей добычей к себе в опочивальню, но она поборола с немалым трудом это желание. Когда же юноша подошёл к Империи, чтоб приветствовать её, она выказала царственное высокомерие, как то бывает с женщинами, чьё сердце переполняет любовная склонность. Её надменный вид был всеми замечен, и многие решили, что она занята молодым посланником, вкладывая в это слово двойной смысл, по обычаю того времени. Однако Лиль-Адан, уверенный в любви своей наречённой, даже не заметил, скучна ли Империа или приветлива, и сам веселился от всей души. Прелестница же, досадуя на него, настроила свои флейты на другой лад, из неприступной стала доступной и даже чуть беспутной; она подошла к юноше, голос её зазвенел, взгляд засиял, она кивнула ему головой, задела его своим рукавом, назвала его «монсеньор», забросала его любезными словами, поиграла пальчиками в его ладони и под конец улыбнулась ему весьма лукаво. А тому и в голову не пришло, что он, такой юнец, да ещё без гроша в кармане, может приглянуться Империи; не зная, что красота его стала ей дороже всех земных сокровищ, он не попался в расставленные тенёта и стоял посреди зала, спесиво подбоченясь. Видя, как тщетны все её ухищрения, Империа почувствовала гнев, и сердце её загорелось жарким пламенем. Ежели вы сомневаетесь в том, значит, вы не знаете, каково было ремесло Империи, ведь после многих лет жизни куртизанки можно было её сравнить с печью, в которой отгорело столько весёлых огней и столько накопилось смолы, что одной спички было достаточно, чтобы запылала она ярким огнём, тогда как раньше сотни вязанок чуть тлели в ней
