церкви. Большинство приходских священников в душе все еще оставались католиками; иногда для более строгих католиков в церковном доме служилась месса, а для более строгих протестантов — в церкви новая литургия. Иногда те и другие склонялись перед одним и тем же алтарем: одни для принятия гостии, освященной священником дома, по старому обряду, а другие — для принятия облат, освященных по новому. Во многих северных приходах служба совсем не изменилась. С другой стороны, новое протестантское духовенство часто было непопулярным и возбуждало в народе недовольство насилием и жадностью. Капитулы разоряли свои имения арендами, оброками и вырубкой леса. Браки священников вызывали соблазн, еще усиливавшийся, когда их жены для своих платьев и корсетов разрезали пышные облачения прежнего богослужения. Новая служба иногда вызывала крайне беспорядочные сцены: духовенство одевалось, как ему было угодно, приобщающийся, по своему желанию, стоял или сидел; старые алтари разрушались, и причастный стол часто представлял собой простую доску на стойках. Народ, вполне естественно, оказывался «лишенным всякого благочестия» и являлся в церковь, «как на майский праздник».
К сложностям, зависевшим от настроения протестантов и их противников, присоединялись капризы королевы. Если у нее не было убеждений, то был вкус, который возмущался бесцветностью протестантской службы, и особенно браками священников. «Оставьте это, — сказала она в Королевском совете декану Науэлю, когда тот стал обличать почитание икон, — держитесь вашего текста, господин декан, а это оставьте!» Когда Паркер принялся сильно восставать против введения распятия и безбрачия, Елизавета выразила свое неудовольствие тем, что оскорбила его жену. В то время замужних женщин называли «мадам», а незамужних — «мистрес». Когда в конце пышного пира в Ламбете госпожа Паркер подошла к королеве прощаться, Елизавета притворно выказала минутное колебание и наконец сказала: «Я не могу назвать вас мадам и неохотно называю мистрес; однако благодарю вас за ваше радушие». До конца своего царствования она так же бесцеремонно, как и ее предшественники, распоряжалась богатством епископов и с царственным пренебрежением к праву собственности выкраивала награды для своих министров из церковных земель. Лорд Берли создал богатство дома Сесилей из владений Питерборосской кафедры. Близость Хэттон-Гардена к Или напоминает об ограблении другого епископства в пользу веселого канцлера королевы. Ее ответ на протест епископа против грабежа показал, что понимала Елизавета под своим верховенством над церковью. «Гордый прелат, — писала она, — Вы знаете, чем Вы были, прежде чем я сделала Вас тем, что Вы теперь! Если Вы тотчас не подчинитесь моему требованию, — клянусь Богом, я лишу Вас сана». Но эти капризы в действительности мало влияли на постоянную помощь, которую королева оказывала примасу в его восстановительной деятельности. Она не позволяла грабить никому, кроме себя, и серьезно относилась к восстановлению порядка и приличий во внешнем строе церкви. Вакантные епархии замещались в основном учеными и способными людьми, и в Англии, казалось, постепенно восстанавливался религиозный мир.
Не одни только религиозные дела настойчиво обращали на себя внимание Елизаветы при вступлении ее на престол. Англия была истощена войной, но могла избавиться от нее и от обусловленной ею зависимости от Испании, только примирившись с потерей Кале. Хотя эта жертва и принесла мир, но Франция оставалась явно враждебной: дофин и его жена, Мария Стюарт, взяли герб и титул короля и королевы Англии, а благодаря присутствию французской армии в Шотландии их притязания стали источником непосредственной опасности. Чтобы понять случившееся, мы должны бросить беглый взгляд на предшествовавшую историю Северного королевства. С тех пор как Англия окончательно отказалась от бесплодных попыток подчинить Шотландию, ее судьба была печальной. Какой бы мир ни заключали, постоянный страх перед опасностью с юга держал страну в союзе с Францией, вовлекшем ее в водоворот Столетней войны. Но после окончательного поражения и плена Давида при Невилл-Кроссе (в 1346 г.) борьба превратилась в разбойничьи набеги и битвы, в которых победителями оказывались попеременно феодальные лорды шотландской или английской окраины. Баллада о «Чиви Чейз» знакомит нас с духом борьбы, с вызывающей отвагой, «сильнее, чем звук трубы», волновавшей сердце Сидни.
На внутреннее развитие Шотландии эта борьба повлияла крайне пагубно. Выдвинувшиеся в ней фамилии Дугласов и Марчей прерывали войну с Англией только для жестоких взаимных схваток или для борьбы со своим королем. Власть короны при первых государях из дома Стюартов, получившего престол (1371 г.) после прекращения мужского поколения Брюса, упала до крайности. Вторжение и междоусобицы не только прекратили развитие промышленности и благосостояния народа, но даже вызвали их упадок. Страна была погружена в хаотический беспорядок и неурядицы; крестьяне и горожане стали жертвами насилия феодалов. Шотландия превратилась в область беззаконий, где без всякого удержу царили разбой и насилие. Положение королевства было настолько плачевным, что кланы горцев создали, наконец, союз с целью наброситься на верную добычу; но общая опасность вызвала примирение партий знати, и победа при Гарлоу спасла юг Шотландии от подчинения кельтам. Наконец среди королей Шотландии появился крупный деятель. Наученный долгим пленом в Англии, Яков I стал по возвращении на родину лучшим из ее правителей, а также первым поэтом. В свое 13-летнее царствование он восстановил правосудие и порядок, организовал парламент, напал на кланы горцев в их твердынях и принудил их принести присягу «саксонскому» королю. Затем он обратился к борьбе со знатью, но феодалы были еще слишком сильны, чтобы подчиниться закону; шайка злодеев проникла в покои короля и оставила его мертвым с 16 ранами на теле (1437 г.). Его смерть явилась знаком к борьбе между домом Дугласов и короной, борьбе, продолжавшейся в течение полувека. Однако порядок постепенно устанавливался; изгнание Дугласов принесло королям преобладание на юге; власть их над севером была обеспечена гибелью «властителей островов».
Но во внешней политике Шотландия все еще следовала по стопам Франции; всякая ссора королей Франции и Англии вызывала тревогу на шотландской границе. Наконец, в 1502 году, Генрих VII отдал руку своей дочери Маргариты королю Шотландии и тем на время сблизил обе страны. Но спор с Францией, последовавший за вступлением Генриха VIII на престол, расторг этот союз; снова началась война, и страшное поражение и смерть Якова IV при Флоддене ввергли Шотландию в беспорядки, обусловленные малолетством его преемника. Хотя Яков V приходился Генриху VIII племянником, но с самого начала относился к дяде враждебно; и церковь, и народ охотно помогли ему вовлечь обе страны в новую борьбу. Поражение при Солуэйском болоте разбило сердце молодого короля и свело его в могилу. «Началось девушкой и окончится девушкой!» — воскликнул он, когда ему на смертном одре принесли известие о рождении Марии Стюарт. Рука его малолетней наследницы тотчас стала предметом соперничества Англии
