Под звуки гонга она вдруг запела хрипловатым голосом, но не без изящества. Обезьяна встала на задние лапы и пошла по кругу. Она ковыляла на кривых ногах, волоча хвост по земле и оглядываясь по сторонам.
Медный гонг гремит — дан, дан, дан!Звучит внушительно для нас, обезьян.В горах Эмэйшань[296] я дао обрёл,В родные края поклониться пришёл.Хочу представленье землякам показать —Пусть не забудут награду подать.
— Посторонись! Посторонись!
Расталкивая толпу зевак, в круг напористо протискивался недавно назначенный заместителем начальника привокзального полицейского участка Лань Кайфан. Он словно родился полицейским и за два года работы в криминальной полиции уже дважды был отмечен за отличную службу; ему не исполнилось ещё и двадцати, а его в порядке исключения выдвинули в начальники. Район вокзала всегда был беспокойным, и то, что его назначили в тамошний участок заместителем, говорило, что в управлении его способности ценили.
А ну, как старик в своей шляпе и с трубкой,Руки за спиною, идёт на базар…
Распевая, Фэнхуан бросила соломенную шляпку прямо перед обезьяной, которая схватила её и мгновенно нахлобучила себе на голову. Фэнхуан швырнула и трубку, а обезьяна, ловко подпрыгнув, поймала её и засунула в рот. Затем завела руки назад, ссутулилась, выгнула ноги колесом, покачивая головой в разные стороны и вращая белками глаз, — ну ни дать ни взять прогуливающийся старик. Её представление вызвало взрыв смеха и аплодисменты.
— Дорогу! В сторону! — протискивался вперёд Кайфан.
Когда он услышал о поводырях с обезьяной, сердце у него ёкнуло. В городе давно ходили слухи о том, что Симэнь Хуаня и Пан Фэнхуан нелегально переправили в одну из стран Юго-Восточной Азии, где он стал рабочим, а она — проституткой. Другие говорили, что они умерли там от передозировки наркотиков. Но Кайфан всегда чувствовал, что оба живы, а главное, что жива Фэнхуан. Вы, любезные читатели, конечно, не забыли, как он порезал себе палец, чтобы продемонстрировать ей волшебную силу волос Хучжу, и это, несомненно, отпечаталось у него глубоко в душе… Он сразу понял, что это вернулись они, оставил все дела и помчался на привокзальную площадь. Пока он добирался туда, почти всё перед глазами закрывал образ Фэнхуан. В последний раз он видел её на похоронах бабушки. В белоснежном пуховике, вязаной шапке, с лицом, раскрасневшимся от мороза, она походила на «прозрачную как лёд, чистую как яшма»[297] принцессу из детской сказки. Имея дело с преступными элементами, Кайфан уже загрубел душой, но от звука её хрипловатого голоса у него выступили слёзы.
Как Эрлан[298] горы на коромысле несёт,Как он за луной устремился в полёт,Как расправил феникс свою пару крыл,Как потом к солнцу он воспарил…
Фэнхуан поддевает ногой коромысло с корзинками и посылает его в воздух, причём так ловко и умело, что оно, даже не качнувшись, опускается прямо на плечи обезьяны. Та сначала вешает коромысло на правое плечо, одна корзинка впереди, другая позади. Это и есть «Эрлан несёт на коромысле горы и преследует луну». Затем обезьяна устраивает коромысло у себя на голове, с корзинками слева и справа. А это — «феникс расправляет крылья и летит к солнцу».
Номера исполнить рады,За труды прошу награды…
Обезьяна отшвырнула коромысло, поймала брошенную Фэнхуан красную пластиковую миску и, держа её обеими руками, пошла по кругу собирать плату.
Старики почтенные, братья, земляки,Верим, что на родине нет щедрей руки,Мелочь — не обидимся, ну а сотню кинь —Почитай, сошла с небес богиня Гуаньинь…
Фэнхуан напевала, а народ кидал деньги в миску, которую обезьяна держала высоко над головой. Со звоном летели монетки — один фэнь, два фэня, пять фэней, один цзяо, пять цзяо, даже монетка в один юань. Бросали и банкноты — один цзяо, пять цзяо, один юань, пять, десять. Все они ложились на дно миски почти беззвучно.
Когда обезьяна предстала перед Кайфаном, он положил в миску толстенный конверт с месячной зарплатой и компенсацией за дежурства в выходные. Обезьяна взвизгнула и с миской в зубах на четырёх конечностях поскакала к Фэнхуан.
Симэнь Хуань трижды ударил в гонг, как клоун в цирке, отвесил низкий поклон в сторону Лань Кайфана и, выпрямившись, поблагодарил:
— Спасибо, дядюшка полицейский!
Фэнхуан вынула этот толстый конверт, зажала его в правой руке и, отбивая ритм левой и хвастливо передразнивая манеру поп-звезды, мелодично и громко пропела на мотив песни «В Дунбэе каждый — живой Лэй Фэн»:[299]
Здесь, в Гаоми, среди родимых стенЕсть и такие, как живой Лэй Фэн.Нам он пачку денег подарилСотворил добро, ну а имя скрыл…
Кайфан надвинул козырёк на глаза, повернулся и, расталкивая толпу, молча удалился.
4. ДУШЕРАЗДИРАЮЩАЯ БОЛЬ
Дорогие читатели, в силу своих полномочий Лань Кайфан вообще-то мог на справедливых основаниях выгнать с площади Симэнь Хуаня и Фэнхуан вместе с их обезьяной. Но он этого не сделал.
С Цзефаном мы на дружеской ноге, и Кайфан должен бы быть мне вроде племянника, но мы с этим парнишкой едва знакомы — даже парой фраз ни разу не перебросились. Вполне возможно, у него против меня глубокое предубеждение. Ведь это я привёл Пан Чуньмяо в кабинет его отца, а с этого и началась вся последующая трагическая история. На самом деле, Кайфан, племянничек мой любезный, в жизни твоего отца могла возникнуть если не Пан Чуньмяо, то другая женщина. Давно хотелось сказать тебе это, да вот возможность никак не представляется.
Нет у нас с Кайфаном общения, поэтому о том, что у него творится в душе, приходится только догадываться.
Думаю, когда он надвинул на глаза козырёк и выбрался из толпы, в душе у него наверняка царило смятение. Давно ли Пан Фэнхуан была первой невестой, а Симэнь Хуань — первым женихом Гаоми? У одной мать главный начальник в уезде, а у другого отец — богатейший воротила. И сами народ вольный, и вели себя как богема, деньгами сорили, широкий круг друзей имели — просто Золотой Отрок и Яшмовая Дева,[300] сколько завистливых и ревнивых взглядов привлекали… И тут во мгновение ока высокопоставленной чиновницы и богатея не стало, богатство и привилегии обратились в прах. Некогда золотая молодёжь, они докатились до того, что показывают на улице за деньги дрессированную обезьяну. Как при таком разительном контрасте оправиться от тяжёлых переживаний!
Думаю, Кайфан по-прежнему был по уши влюблён в Фэнхуан, но хотя прежняя принцесса опустилась до уличной актрисы, и разрыв между ней и замначальника полицейского участка с его неограниченными перспективами громаден, в душе он не мог преодолеть чувства собственной неполноценности. То, что он бросил в миску обезьяны свою месячную зарплату вместе с компенсацией, можно было воспринимать как благодеяние стоящего выше; но язвительная насмешка Фэнхуан и Симэнь Хуаня говорила, что прежнее чувство превосходства у них осталось, и его, какого-то там полицейского с безобразным лицом, они ни во что не ставили. Это также полностью сводило на нет его уверенность в себе и смелость, с которыми он намеревался вырвать Фэнхуан из рук Симэнь Хуаня или выручить в этой тяжёлой ситуации. Поэтому ему ничего не оставалось, как только надвинуть козырёк на глаза, выбраться из толпы и скрыться.
Новость о том, что дочь Пан Канмэй и сын Симэнь Цзиньлуна выступают с дрессированной обезьяной, быстро разнеслась по городу, даже до деревни докатилась. Люди собирались на привокзальную площадь отовсюду. Что вело их туда, сказать трудно, но общий настрой был очевиден: ни стыда ни совести у вас, Пан Фэнхуан и Симэнь Хуань, два «золотка», будто все связи с прошлым порвали!.. Привокзальная площадь для вас будто заграница какая, чужая земля, и с людьми, что перед вами, вы, можно подумать, никогда не знались. Они старательно выступали, желая заработать, а в обступившей их толпе кто выкрикивал их имена, кто честил напропалую их родителей. Но они пропускали всё это мимо ушей, и на их лицах светились улыбки. Однако стоило кому-то позволить себе отпустить дерзость или непристойность в адрес Фэнхуан, могучий самец обезьяны молнией бросался на обидчика, норовя укусить.
