Каиафа шагнул вперед и подошел к воротам, но остановился, словно боялся, что, двинувшись дальше, осквернит себя.
— Ну, слушайте! — объявил Пилат, чей голос поднялся почти до крика. — Вы привели ко мне человека, которого обвинили в подстрекательстве к мятежу и так далее. Я провел собственное расследование и никакой вины за ним не нашел, Антипа, очевидно, тоже. Следовательно, он не совершил тяжкого преступления, за которое полагалась бы казнь. К тому же, как мне говорили, у вас есть обычай миловать преступников на Песах. Поэтому я подвергну его бичеванию и отпущу.
И снова Мария мысленно возблагодарила Бога. Самые страшные обвинения сняты, Иисус будет жить, Господь явил свою безмерную милость! Она потянулась и крепко сжала руки матери Иисуса и Иоанны.
— Нет! Нет! — Толпа под воротами разразилась криками, — Не отпускай его! Если хочешь соблюсти обычай, отпусти Варавву!
— Варавву! Отпусти Варавву! — Крик был многократно подхвачен.
— Сказано вам, я решил отпустить Иисуса! — рявкнул Пилат.
— Нет! Нет! Распни его! Распни!
Возбужденные голоса алчущих крови людей гремели как гром, как грохочущий водопад, полностью заглушая выкрики тех, кто поддерживал Иисуса.
— Должен ли я распять вашего царя? — спросил Пилат.
— У нас нет царя, кроме кесаря! — выкрикнул первосвященник, и толпа стала повторять это вновь и вновь.
— Я не обнаружил за ним никакой вины и не стану казнить его! — упрямо выкрикнул Пилат, едва не сорвав голос. — Какое вообще зло он содеял?
Иисус, стоявший рядом, не смотрел ни на Пилата, ни на Каиафу. Он взирал на своих последователей, тщетно пытавшихся перекричать врагов.
— Если ты освободишь его, ты недруг кесарю. Каждый, кто провозглашает себя царем, тем самым бросает вызов Риму, — громогласно провозгласил Каиафа.
Толпа забурлила, словно готовая взорваться мятежом.
— Мы донесем на тебя в Рим! — кричали люди, — Мы добьемся, чтобы кесарь узнал о твоей измене!
Это подействовало. Немного помедлив, Пилат подозвал слугу и отдал ему какой-то приказ. Тот исчез, но скоро вернулся с ковшом воды.
Пилат повернулся к толпе и заявил:
— Я невиновен в его смерти. Крови этого человека на моих руках нет.
Он опустил руки в ковш, медленно, демонстративно вымыл их, поплескав воды на запястья, и снова поднял, давая возможность второму слуге вытереть их.
— Освободите им Варавву, — с безразличным видом бросил Пилат дежурному центуриону.
Дожидаясь, пока Варавву приведут из темницы, прокуратор переводил взгляд с толпы на Иисуса. Последний не выказывал никаких признаков того, что вообще слышал приговор. Лишь когда Варавву привели, показали народу и спихнули с помоста, Иисус наклонился к нему и что-то сказал. Варавва, чье напряженное лицо выглядело бледным и измученным после долгого заточения, отпрянул в потрясении.
Что это были за слова, Мария с такого расстояния не разобрала.
Варавва неверным шагом направился к воротам, где стражи разрезали его узы, вышел, встреченный радостными криками, и, лишь единожды оглянувшись на Иисуса, скрылся в толпе и пропал из виду.
— Бичевать! — приказал Пилат, указав на Иисуса. — А затем отвести за город и распять! Выполняйте!
В это время в толпе произошло движение. Иуда, все лицо которого было в волдырях и кровоподтеках, протолкался к Каиафе, схватил его за полу священнического одеяния и принялся что-то горячо объяснять. Каиафа скривился, стиснул зубы, на щеках его выступили желваки. Потом он что-то отрывисто буркнул, а окружавшие его люди, схватив Иуду, потащили прочь.
— Забери это! — закричал Иуда, бросая под ноги первосвященника кожаный кошель с монетами, — Забери свои проклятые деньги! Ты обманул меня, лжец! А я грешен, грешен… я предал невинную кровь!
Каиафа пожал печами, поправил воротник и сказал:
— Мне-то какое дело? Разбирайся сам.
Иуда издал дикий, нечеловеческий вопль отчаяния и, расталкивая людей, побежал прочь, по направлению к храму, Теперь он понял, что служил обманщикам, но для того, чтобы спасти Иисуса преданного им, это прозрение пришло слишком поздно.
«Чтоб его самого распяли! — в отчаянии взмолилась Мария. — это он убил Иисуса!»
Нет, не только он! Она посмотрела на Каиафу, на его прислужников из синедриона, на Пилата, на озверевшую толпу. Все они — все они убийцы!
И Петр… Петр отрекся от него, и Иисус слышал это и видел, что его ученики-мужчины бежали из Гефсиманского сада. Как он смог вынести это?
В это мгновение Иисуса грубо схватили и спихнули вниз по ступеням во двор. Римские солдаты взяли его в кольцо, Пилат же, с важным видом спустившись с помоста, одобрительно помахал им рукой и удалился во дворец.
Ученики Иисуса проталкивались вперед, чтобы хоть что-то увидеть, но перед глазами все туманилось, а в сознании шепотом, криком, грохотом, громом звучало страшное слово «распять!». Даже прильнув к решетке, они смогли разглядеть только спины столпившихся солдат и услышать их гогот, свист и грубые шутки. Затем внезапно солдаты расступились. Иисус поднял окровавленное лицо и посмотрел на толпу, в их сторону.
«Он видит нас!! Видит нас!»
Мария встретилась с ним глазами. Потом то же самое произошло с его матерью, Иоанной, Сусанной, Иоанном. Иисус не смотрел на своих врагов, составлявших в толпе подавляющее большинство, он видел только их.
— Я хочу сказать тебе… сказать тебе… — У Марии перехватило дыхание. — Я должна молить тебя о прощении… Я не имела в виду… О пожалуйста!
Невозможная глупость, но даже сейчас ей хотелось броситься перед ним на колени и поведать обо всем том, ныне не имеющем значения, что так изводило ее. Мария хотела, чтобы он знал о ее чувствах к нему. Чувствах, в которых она сама наконец разобралась.
Двое солдат вынесли за края реющую, словно парус, багряницу, набросили ее на плечи Иисуса и закрепили, чтобы не сорвало ветром. Еще двое водрузили на его чело венец, похожий на те, какими венчают кесарей Рима в знак их божественной власти, но не золотой, не лавровый, а терновый, усеянный длинными шипами. Колючки, обращенные внутрь, вонзились в лоб, и по лицу Иисуса потекли тонкие струйки крови. Связанные руки даже не позволяли утереть ее.
— Приветствуем тебя, царь Иудейский! — потешалась над ним солдатня.
— Эй, ему не хватает скипетра! — выкрикнул кто-то.
Другой тут же сунул в связанные руки Иисуса корявую палку, глумливо преклонил колени и прикрыл глаза ладонью.
— Я ослеплен блеском твоего величия!
— Слава тебе, царь Иудейский! — один за другим выкликали воины, отвешивая дурашливые поклоны. — Чем можем мы послужить твоему величеству?
Иисус стоял неподвижно, как будто не слышал всех этих насмешек и оскорблений.
— Может, сбегать в Сирию и принести снега, чтобы охладить твое питье? — выкрикнул совсем молоденький солдатик.
— Не угодно ли тебе отведать перепелов или арбуза, хотя сейчас и не сезон?
— Или прикажи нам сокрушить твоих врагов! Всех этих филистимлян, хананеев, с кем там еще воевали иудеи? Ох, совсем забыл, никого из них больше не существует. Но не беда, можно подыскать им замену.
Некоторое время они продолжали таким образом дразнить своего пленника, но, не дождавшись от него никакой реакции, стали плевать в него со словами:
— Эй, ну сделай что-нибудь! Хоть скажи что-нибудь, трус!
Ответа не последовало.
Тогда один из стражников выхватил из рук Иисуса палку и принялся бить его по голове, крича:
— Хватит молчать, идиот! А ну скажи что-нибудь!
— Довольно! — приказал командир, — Разденьте его. Начнем.
Сорвав с него багряницу, солдаты отвели Иисуса к стоявшему в дальнем конце двора столбу, развязали руки и связали снова, так, что толстый столб оказался как бы в его объятиях. Затем его спину обнажили, и один из солдат с усмешкой взмахнул кованым бичом, многократно утяжеленным свинцовыми шариками, которые впивались в плоть, как зубы зверя.
По иудейским законам дозволялось наносить тридцать девять ударов, однако римляне не придерживались этого правила. Само число «тридцать девять» было установлено потому, что мало кто выживал после сорокового удара бичом. Поэтому для приговоренного к распятию бичевание могло обернуться кончиной, более скорой и милосердной, чем смерть на кресте. Эта казнь, самая мучительная, считалась у римлян и самой позорной. Свободных граждан Рима не распинали никогда, только рабов или преступников из числа покоренных народов, таких как евреи.
Мария не могла ни думать, ни чувствовать. Она видела все наперед, удары, кровь — но не смерть! Смерть Иисуса не являлась ей никогда, ни в одном из видений. Она повернулась к матери Иисуса, чувствуя, что должна подумать о ней. Да, все, что она сейчас в состоянии сделать для него, — это позаботиться о его матери.
