щипаться, награждать друг друга шлепками, не упуская при этом ни кусочка; а когда они поднимали глаза, их взгляд веселили кастрюли. На стене висел пучок лаврового листа и тмина, от ящика с пряностями пахло перцем. Кухня была еще не прибрана, везде вокруг них виднелись беспорядочно расставленные блюда и тарелки с остатками кушаний. Но эта картина все же была мила влюбленному Зефирену – он с завидным аппетитом лакомился здесь кушаньями, которыми никогда не кормили в казарме. В кухне пахло жарким, а также слегка уксусом – уксусом салата. Отсветы огня плясали на меди и полированном железе. Плита накалила воздух, поэтому влюбленные приоткрыли окно; долетавшие из сада порывы свежего ветра вздували синюю занавеску из бумажной материи.
– Вы должны вернуться ровно в десять? – спросила Элен.
– Да, сударыня, не в обиду вам будь сказано, – ответил Зефирен.
– А ведь туда немалый конец!.. Вы ездите на омнибусе?
– Езжу, сударыня, иногда… Да видите ли, беглым шагом оно даже лучше.
Элен шагнула в кухню и прислонилась к буфету, переплетя пальцы опущенных рук. Она поговорила еще о сегодняшней скверной погоде, о том, что едят в полку, о дороговизне яиц. Но каждый раз после того, как она задавала вопрос, а они отвечали на него, разговор прерывался. Хозяйка стояла у них за спиной – это стесняло их; они не оборачивались, говорили, глядя в тарелку, сутулились под ее взглядами и для большей опрятности ели маленькими кусочками. Элен стояла успокоенная: здесь ей было хорошо.
– Сию минуту, сударыня, – сказала Розали, – вот уж вода и зашумела. Будь огонь пожарче…
Элен не позволила ей встать. Успеется! Она только ощущала сильную усталость в ногах. Машинально она пересекла кухню, подошла к окну; там стоял третий стул, высокий, деревянный, превращавшийся, если его опрокинуть, в лесенку. Но она села не сразу: ей бросилась в глаза куча картинок, лежавших на конце стола.
– А ну-ка, посмотрим! – сказала она, взяв их в руки, с желанием доставить удовольствие Зефирену.
Маленький солдат беззвучно рассмеялся. Он сиял, следя взглядом за картинками, покачивая головой, когда перед глазами Элен проходил особенно удачный экземпляр.
– Вот эту, – сказал он вдруг, – я нашел на улице Тампль… Это красавица, с цветами в корзинке…
Элен села. Она разглядывала красавицу – изображение, украшавшее лакированную золоченую крышку конфетной коробки, тщательно вытертую Зефиреном. Тряпка, висевшая на спинке стула, мешала Элен прислониться. Она отстранила ее и вновь погрузилась в рассматривание картинок. Тогда влюбленные, видя, что хозяйка в таком добром расположении духа, перестали стесняться. Под конец они даже забыли о ней. Элен одну за другой уронила картинки на колени; улыбаясь смутной улыбкой, она глядела на влюбленных, слушала их.
– Что же ты, малец, не возьмешь жареной баранины? – шептала кухарка.
Он не отвечал ни да ни нет, покачиваясь, словно его щекотали; Розали положила ему толстый ломоть мяса на тарелку, – Зефирен расплылся в благодушии. Его красные погоны подскакивали, круглая голова с оттопыренными ушами качалась над желтым воротником, как голова китайского болванчика. Спина его колыхалась от смеха, он пыжился в своем мундире, который никогда не расстегивал на кухне из уважения к Элен.
– Это получше, чем репа дядюшки Руве! – сказал он наконец с набитым ртом.
То было воспоминание о деревне. Оба прыснули со смеху; Розали схватилась за стол, чтобы не упасть. Как-то – дело было еще до их первого причастия – Зефирен украл три репки у дядюшки Руве; и жесткие же они были, эти репки, ох! Хоть зубы обломай! Но Розали все же сгрызла свою долю, спрятавшись за школой. И теперь каждый раз, как им приходилось есть вместе, Зефирен не упускал случая сказать:
– Это получше, чем репа дядюшки Руве!
И каждый раз Розали так прыскала со смеху, что обрывала тесьму нижней юбки. Послышался треск лопнувшего шнурка.
– Ага, оборвала? – торжествующе сказал солдатик.
Он хотел было убедиться в этом собственными руками, но она с размаху шлепнула его:
– Сиди смирно, уж не ты ли ее починишь?.. Глупо так рвать тесемку. Каждую неделю пришиваю новую.
Так как он все же не унимался, Розали ухватила своими толстыми пальцами кожу на его руке и стала крутить ее. Эта любезность еще более возбудила Зефирена, но тут Розали яростным взглядом указала ему, что Элен смотрит на них. Не слишком смутившись, он положил себе в рот огромный кусок, раздувший ему щеку, и подмигнул с видом разбитного вояки, давая этим понять, что женщины, даже дамы, не сердятся за такие проказы. Когда люди любят друг друга, на них всегда приятно поглядеть.
– Вам еще осталось пять лет военной службы? – спросила Элен, устало откинувшись на спинку высокого деревянного стула, отдаваясь забытью овладевшего ею успокоения.
– Да, сударыня, а может быть, только четыре, коли не понадоблюсь.
Розали поняла, что барыня думает о ее замужестве. Притворяясь рассерженной, она воскликнула:
– О сударыня, останься он еще хоть десять лет на службе, уж не я потребую его у правительства! Что-то он больно часто стал давать волю рукам… Портят его, право слово… Смейся, смейся! Со мной, брат, не клюнет! Когда господин мэр повенчает нас – тогда шути себе!
Но так как Зефирен ухмылялся все шире, желая блеснуть при Элен в роли соблазнителя, кухарка рассердилась не на шутку:
– Смотри, пожалеешь!.. Знаете, сударыня, на самом-то деле он все такой же простофиля, как и был. Поверить нельзя, до чего они от мундира глупеют. Это он перед товарищами задается. А вот вытури я его, так вы услыхали бы, как он на лестнице заплачет… Наплевать мне на тебя! Да когда я захочу, ты разве не будешь тут как тут, чтобы разглядеть, как выглядят мои чулки?
Она в упор смотрела на него, но, заметив, что на его добродушном веснушчатом лице появилось выражение беспокойства, сразу смягчилась и без видимого перехода добавила:
– Да, я и не сказала тебе, что получила письмо от тетки… Гиньяры собираются дом продавать. Почти задаром… Пожалуй, можно будет потом…
– Черт возьми! – сказал, расплывшись, Зефирен. – Своим домком зажили бы… Там две коровы в хлеву поставить можно.
Оба замолкли. Они дошли до сладкого. Солдатик с детским пристрастием к лакомствам слизывал с хлеба виноградное варенье, а кухарка заботливо, с материнским видом, очищала яблоко. Все же он засунул свободную руку под стол и украдкой гладил ей коленку, но так тихо, что она делала вид, будто ничего не замечает. Когда он оставался благопристойным, она не сердилась. По-видимому, ей даже нравилось это, она чуть подпрыгивала на стуле от удовольствия. Словом, в этот день они были на верху блаженства.
– Вот ваша вода и закипела, сударыня, – сказала Розали, прерывая молчание.
Элен не двинулась с места. Она чувствовала себя как бы окутанной их нежностью и, продолжая за них их мечты, представляла себе обоих там, в деревне, в доме Гиньяров, с двумя коровами.
Нельзя было не улыбаться, глядя, как невозмутимо серьезно Зефирен засовывал руку под стол и как служанка, не желая показать виду, сидела, неподвижно выпрямившись. Все, что отделяло Элен от них, стерлось. Она уже не сознавала отчетливо ни себя, ни окружающих, ни места, где находится, ни того, зачем пришла. Медная утварь пылала по стенам. Элен, с затуманенным лицом, равнодушная к царившему в кухне беспорядку, не двигалась с места, странная расслабленность удерживала ее. Она наслаждалась этим самоунижением, удовлетворявшим в ней какую-то глубокую потребность. Ей только было очень жарко от плиты. Капли пота выступали на ее бледном лбу; веявшие из-за ее спины сквозь полуоткрытое окно прохладные дуновения касались ее затылка сладостным трепетом.
– Сударыня, вода ваша кипит, – повторила Розали. – В котелке ничего не останется.
И она поставила котелок перед Элен. Та на мгновение удивилась; ей пришлось встать.
– Ах да!.. Благодарю вас.
Теперь у нее не было предлога, чтобы остаться. Она ушла. Медленно. Неохотно. Придя к себе в комнату, она не знала, что делать с котелком. Но страсть уже вспыхнула в ней. Оцепенение, державшее ее в тупой бездумности, растворялось в потоке пламенной жизни, – его волны сжигали ее. Она трепетала от не испытанного ею сладострастия. Воспоминания всплывали в ней, чувственность пробуждалась слишком поздно, безмерным, неутоленным желанием. Стоя посреди
