привез Шиу, зная, что тот продолжает лечить тех, кого не пугают раны прокаженного: беглых крестьян и рабов, преступников, бежавших из-под суда. Доктору, когда-то работавшему во дворце, было все равно, преступник его пациент или дворянин. Лекарь одинаково относился ко всем. Сейчас этот набор, случайно найденный Елень, был как нельзя кстати. Вот только все эти инструменты женщину больше пугали. Среди них она узнала главное — ложку для стрел[1]. Как-то она видела, как бабушка с дедом извлекали стрелу из бедра загонщика дичи, в которого на охоте случайно угодила стрела. Дед тогда запретил вытаскивать стрелу и велел везти в поместье. Десятилетняя Елень наблюдала за всеми действиями однорукого деда, прячась за спинами любопытной челяди. Сейчас она призывала это воспоминание, а руки дрожали.
— Извлечь, промыть, прижечь, — бормотала она как заклинание.
«Если стрелял один и тот же человек, значит и наконечники будут одинаковыми,— думала она, —или все же нет?»
Она подсела к Соджуну ближе и еще раз посмотрела на раны. У основания древка кожа была белая-белая, едва отливая синевой. Кровь сочилась тоненькими струйками, но Елень прекрасно понимала: стоит ей извлечь стрелы, и кровь хлынет непрекращающимся потоком.
— Извлечь, промыть, прижечь, — еще раз проговорила она и склонилась над ранами.
Древко было скользким и слишком коротким для захвата. Пришлось взять инструменты...
Елень что-то говорила и говорила… Она говорила с Соджуном, который весь — от макушки до пят — превратился в одну сплошную боль. Женщина чувствовала напряженное тело под своими пальцами и радовалась. Пока он так напряжен, пока он так собран, он жив. Ему больно, а значит он живой, и потому она рассказывала о том, как заживут они вдвоем. Рассказывала о доме, что выстроят. Говорила о вазах, что они слепят и продадут. Говорила о зиме, которая уже не за горами. О весне, что придет за зимой. Говорила и боялась замолчать. Ей казалось, что Соджун слушает ее, что ему необходимо слышать ее голос. Просто необходимо! Если она замолчит, он умрет. И когда рассказывать стало не о чем, Елень запела. Она пела опять на том неведанном языке, и непонятные слова словно ограждали Соджуна от терзаемой боли. Он даже отвлекся, пытаясь уловить смысл этих слов…
Наконец, первая стрела была извлечена. Срезень. Такой наконечник чисто разрезает ткань и входит в плоть, как нож. Можно не бояться, что в ране остались частицы ткани, из которой пошиты одежды. Кровь забежала шустрей, мгновенно заполнив образовавший разрез. Елень полила рану из кувшина. Соджун скрипнул зубами, и женская рука дрогнула, едва не выронив кувшин с вином, Елень поймала его в последний момент и кое-как поставила на пол трясущимися руками. Она смотрела на то, как быстро рана наполняется кровью и едва дышала.
— Жги, — выдавил сквозь стиснутые зубы Соджун.
Он и сказал едва слышно, а женщина вздрогнула и перевела глаза на горшок, откуда торчала ручка накаленного прута.
— Елень, — позвал мужчина, и та послушно склонилась к нему. — Прижмешь, слышишь, прижмешь и считай до пяти… нет, лучше до семи, но держи крепко. Даже если жаль… даже если трудно…
Елень еще раз промокнула рану тряпкой, смоченной в вине, а потом взялась за рукоять прута и поднесла к ране…
До конца своих дней она не сможет забыть, как дернулось сильное могучее тело от соприкосновения с каленым железом, как запахло жареным мясом, как от распростертого на полу обнаженного торса в стылом воздухе комнаты шел пар, а пот катился градом по сведенному от боли телу.
— Раз… два… три… четыре… пять… шесть… семь…, — выговаривала она, давясь собственными слезами.
«И это только первая стрела… первая из трех…»,— с ужасом подумала Елень и беззвучно заплакала.
Она вновь говорила, вновь пела, вновь несла какую-то околесицу, и ей вновь было страшно. Очень страшно. Так страшно, что она с трудом удерживала себя в сознании. А удерживала только из-за того, что Соджуну было в сотню раз хуже. А потом вновь запах горящей плоти и напряженное до судороги тело.
— Соджун… Соджун… Только не умирай, ладно? — проговорила сквозь слезы Елень, но капитан не ответил. Лишь ресницы дрогнули.
Входное отверстие третьей стрелы было узким и круглым, в отличие от предыдущих, значит стрела была другая. Тяжелая, бронебойная. Ее наконечник сломал ребро, застряв в нем, и как Елень ни старалась, а извлечь ввернувшийся в кость конический наконечник не могла. Пришлось в рану лезть пальцами, накручивать нить, спуская ее ближе к острию. Нить была шелковая, а пальцы липкие от крови. Соджун дышал остро и прерывисто. Но дышал, и это было главным.
Сколько Елень провозилась с последней стрелой, сказать трудно. Но, в конце концов, стрелу удалось извлечь. А потом по настоянию Соджуна она посмотрела его одежду и проверила не осталось ли в ране нитей и кусочков ткани…
Елень не раз разделывала только что убитую дичь и рыбу. Бывало, и сердце бьющееся видела, но никогда до этого дня ее руки не касались разрезанной, растерзанной человеческой плоти, страдающей от ее прикосновений. И в какой-то момент женщина почувствовала, что под пальцем что-то словно сместилось в сторону. Боясь потерять крохотный клочок ткани, едва дыша, женщина по миллиметру вытащила его и выдохнула: теперь рана была чистой.
Обмыв Соджуна от крови, перевязав раны, переодела его в сухую чистую одежду. Она хлопотала, а в лицо не смотрела, а когда глянула, испугалась. Оно было словно вылеплено из воска. Веки, прикрыв страдающие глаза, чуть дрожали. В уголках губ скопилась кровь, даже подбородок был в крови.
— Соджун..., — неуверенно позвала Елень, гладя по лицу.
Мужчина приоткрыл глаза. От боли, сжигавшей все тело, он почти не видел возлюбленную: муторная пелена заволакивала взор. Но он чувствовал прикосновения ласковых рук, чувствовал тепло женского тела, и эти ощущения его убаюкивали. Он едва мог шевелиться, но от собственной немощности было стыдно. Хотелось спать. Елень устроила его на тюфяке спиной вверх, накрыла одеялом. Придвинула ближе лучину.
— Я… я пойду лошадей расседлаю, а ты поспи, лада моя, — проговорила она.
Капитан не ответил. Елень склонилась и прижалась губами к дрожащим векам.
Она действительно расседлала лошадей, вычистила их. Несколько раз она срывалась из крохотного сарая в дом, влетая в него, едва успев скинуть обувь на пороге: ей чудилось, что Соджун зовет ее. Но капитан спал, сморенный болью и
