Дженнак покосился на Ирассу, шагавшего рядом с копьем в левой руке и щитом, свисавшим с правого плеча. В серых глазах юноши сверкало любопытство, и Дженнаку невольно вспомнился Амад, столь же любопытный и жадный до чудесных зрелищ. Бихара просил взять его с собой, но в том ему было отказано, так как джунгли неподходящее место для человека пустынь; и вряд ли у местных дикарей-людоедов Амад сумел бы научиться новым песням или послушать занимательные сказания. Скорее всего, получил бы ядовитую колючку в лоб, завершив на том свои странствия! Такого исхода Дженнак допустить не мог - ведь спутник его пока что не видел истинных чудес Эйпонны, храма Вещих Камней в Цолане, моста над проливом близ Лимучати и золотых шпилей над дворцами Инкалы!
Ирасса, не замедляя шагов, коснулся руки Дженнака.
– Скажи, мой лорд, как будешь ты толковать с дикарями? Тебе знакома их речь?
– Нет, парень. Но есть язык киншу, понятный всем. Слышал о таком?
Ирасса покивал головой в тяжелом шлеме.
– Конечно. Отец даже пытался меня научить и драл перевязью от меча, когда я садился в позу молитвы вместо позы внимания. И крепкая же у него была перевязь! Как вспомню, до сих пор задница свербит!
Невольно усмехнувшись, Дженнак сказал:
– Позы это начало языка; главное - жесты. Не все их знают, зато понятны они всем, даже человеку, который впервые встретился с мастером киншу.
– Не все знают, зато понятны всем… - повторил Ирасса. - Возможно ли такое, мой господин?
– Возможно, если жесты таковы, что исходят из потребностей и желаний человеческого разума и тела. Ты подносишь ко рту сложенные ковшом ладони - значит, хочешь пить; ты переставляешь пальцы вдоль бедра, медленно или быстро - значит, хочешь уйти или убежать; ты махнул рукой перед носом и втянул воздух - это ощущение запаха; ты наступил ногой на оружие - значит, желаешь мира. А если лицо твое обращено вверх, а руки раскинуты, как крылья птицы и обнимают все сущее, то это значит…
– …что ты взываешь к богам, - закончил Ирасса.
– Значит, ты понял, в чем смысл киншу, - сказал Дженнак, коснувшись пальцами уголков губ и растягивая их в нарочитой улыбке - то был жест довольства.
– Но если ты сумеешь столковаться с этими арахака, то что ты скажешь им? Что, если эти потомки свиньи и койота не захотят мириться и родниться с жирным Кро'Тахой?
Вопрос был неглуп; такая любознательность доказывала, что Ирасса с течением лет мог сделаться неплохим накомом, мечтающим не о битвах, а о победах. Победы же достигались разными способами, и кровопролитие было самым жестоким и отвратительным из них. Внушить врагам трепет и добиться покорности, не обнажая клинков - вот цель истинного вождя! А еще лучше, если добьется он не покорности, но согласия и дружбы.
– Я скажу арахака, что рениги больше не станут жечь их лес, и что они желают торговать, а не воевать. Еще скажу, что девушки арахака возлягут с ренигами, а девушки ренигов - с молодыми вождями арахака. И что рожденные ими будут править и властвовать в этой земле.
– Мудрые речи, мой лорд, хоть я и не ведаю, как ты объяснишь все это знаками! Но пусть растолкуешь, пусть тебя поймут - и не согласятся! И что тогда? Не резать же нам этих несчастных недоносков!
Парень умнеет на глазах, подумал Дженнак, а вслух произнес:
– Всякое племя сильно своим числом, умением и богами. И если даже не верит оно в богов, то все равно не обойдется без них - ведь природа человеческая такова, что неприглядное деяние всякий из нас стремится прикрыть божественной волей. Помнишь, говорил я тебе о тасситах, верящих в Пятую Книгу кинара, где сказано будто бы, что Мейтасса станет править миром? Тасситы многочисленны и жестоки, но даже они не начнут большую войну, пока не найдена Пятая Книга и не прочитано пророчество богов… Нет, не начнут! Ибо им, как и любому, нужно оправдание, хотя бы в собственных глазах.
Ирасса подтянул повыше щит.
– Почему ты говоришь о тасситах, мой лорд? Ведь мы должны не их замирить, а этих дикарей, что прячутся в древесных кронах подобно вонючим обезьянам!
– И у этих дикарей есть боги, и есть колдуны, толкующие их волю. Если арахака не примут мир, я докажу, что мои миролюбивые боги сильнее, и все колдуны дикарей, все их демоны - тень лжи перед зеркалом правды! Разве это не напугает их?
– А если не напугает?
Дженнак усмехнулся.
– Нелегко пережить сокрушение своих божеств! Но если арахака не поверят, я сам сделаюсь их богом и начну вещать от его имени.
Рука Ирассы, сжимающая копье с двумя широкими лезвиями, дрогнула.
– Станешь их богом, мой лорд? Обратишься ягуаром, как этот Камлу?
– Возможно, - сказал Дженнак, - возможно…
Лицо его, скрытое глухим шлемом, начало изменяться; нос делался плоским и широким, лоб исчезал, преобразуясь в узкое и выпуклое звериное надглазье, вытягивались челюсти, западали щеки, исчезали губы, подстраиваясь под яростное хищное обличье, тем более страшное, что даже магия тустла не могла полностью уничтожить человеческих черт. Разогрев мышцы, Дженнак провел ладонью перед шлемной прорезью, и лик его сделался прежним.
Деревья расступились, тропа оборвалась, выведя отряд к опушке и серовато-желтой равнине шириною в несколько тысяч шагов, по другую сторону которой тоже щетинилась далекая зеленая гребенка леса. Света здесь хватало, но воздух был таким же неподвижным и еще более душным, чем под древесными кронами; пахло гнилью, застоявшейся водой, мерзким смрадом разложения. Над желтыми травами и серыми мхами - огромными, по колено человеку - носились тучи гнуса, и пронзительный писк насекомых заглушал лесные шорохи. Впрочем, стонущий вопль арахака больше не повторялся, зато Дженнак ощущал сотню взглядов, коловших спину словно шипы, вылетевшие из трубок чен-чи-чечи. Прав был Кро'Таха, мелькнуло у него в голове, прав; не люди следили за пришельцами, а тени, призраки, мелькающие среди ветвей…
Он даже не пытался разглядеть их внутренним зрением, заговорить с ними или подать знак, чувствуя, что это бесполезно, что лишь в стойбище есть у него шанс встретиться с невидимками лицом к лицу. Там, где прячутся женщины и дети, там, где стоят хижины и сушатся распятые на земле шкуры, там, где шаманы жгут костер перед тотемным столбом с ликами богов, мужчины делаются разговорчивей… Во всяком случае, так было в тайонельских лесах и в дебрях Ближней Риканны, где воины его отыскивали фарантские и скатарские хоганы…
– Топь, - сказал Арза, поворачивая голову к солдатам. Шлем сполз ему на самые брови, и алые перья, венчавшие его, мотались над лбом проводника.
Отряд одиссарцев растянулся вдоль опушки; стрелки с тяжелыми арбалетами стояли лицом к лесу, копьеносцы, забросив за спину обтянутые кожей щиты, всматривались в болото. Дженнак со своими телохранителями оказался в центре; рядом, в ожидании приказа, замер таркол, высокий ротодайна лет тридцати. В руках у него было копье с широким и длинным лезвием - не боевой сайиль, а, скорее, оружие, с каким идут на грозного хищника, на ягуара или гигантского медведя.
– Топь, - повторил проводник. - Арза дальше не идти.
– Боишься, тощая немочь? - встрял Ирасса. - А чего боишься?
Арза недовольно скривился.
– Трус бояться! Гуар - не трус, гуар ходить лес, ходить болото, бить любой зверь, но не сражаться с духами. Особенно с Камлу!
– Оставайся здесь, - сказал Дженнак. - Было обещано, что ты проводишь нас до болота, и большего я не прошу. Хочешь, подожди здесь, хочешь, уходи. Я вернусь… - он бросил взгляд на солнце, стоявшее в зените, - вернусь вечером. Когда Око Арсолана коснется дальних деревьев.
– Твой не вернуться, господин, - проводник покачал головой. - И твой люди не вернуться. Пять гуар пропасть в болоте, хороший охотник, ловкий, не хуже арахака… Куда они деваться? Где пропасть? Мой думать, в зубах Камлу.
– Но арахака ходят по болоту, - возразил Дженнак.
– Твой мудрый человек, твой понятно: кто знать, как выпросить милость духа, тот можно ходить. Давать жертву Камлу, он пропускать.
