Н. Клюев нарисовал мрачную картину из литературной жизни с одной целью – оберечь молодого художника от всех её трагических сторон, сберечь его юную душу от всяческих жизненных соблазнов.
После первого ареста и освобождения с помощью Гронского и Молотова Павел Васильев 3 апреля 1933 года устроил в журнале «Новый мир» литературный вечер и выступил с речью, в которой пообещал исправиться: «Внутри нашей страны классовая борьба приняла обострённый характер. Не выступать в такой момент за революцию – значит идти против нее. Тогда надо идти в подвал к Клюеву, к его лампадкам и обрастать там вместе с ним мхом. Я в подвал к Клюеву не пойду, я пойду с революцией» (Литературная газета. 1933. 5 апреля). Но этим дело не закончилось. П. Васильев взял некоторые литературные работы Н. Клюева без его разрешения, прочитал их и передал И. Гронскому, который тут же передал их Генриху Ягоде, после чего последовал арест Н. Клюева. Естественно, П. Васильев вовсе не предполагал, что Гронский, верный служака партии, тут же передаст их в органы НКВД. Н. Клюев узнал о тех, кто был виновником его ареста, и среди них П. Васильев: «виноват он передо мной чёрной виной», – писал Н. Клюев В.Н. Горбачёвой 25 октября 1935 года из Томска. А до этого обвинения Н. Клюев, поверив слухам, раздражённо писал А. Яр-Кравченко 11 мая 1933 года: «…ты жадно смотрел на Васильева, на его поганое дорогое пальто и костюмы – обольщался им, но это пустая гремящая бочка лопнула при первом ударе. Случилось это так: Оргкомитет во главе с Гронским заявили, что книги Васильева – сплошной плагиат – по Клюеву и Есенину, – нашли множество подложных мест, мою Гусыню в его поэме и т. д., и т. д. Немедленно вышел приказ рассыпать печатный набор книг Васильева, прекратить платежи и договоры объявить несостоятельными, выгнать его из квартиры и т. д. Васильев скрылся из Москвы. Все его приятели лают его, как могут, а те дома, где он был, оправдываются тем, что они и не слыхали и незнакомы с Васильевым и т. п., и т. п.
Вот тебе, дитятко, памятка, к чему приводит легкий путь авантюры без труда и чистого сердца! Замутится разум у художника, и неминуемо отразится это на искусстве» (Клюев Н. Словесное древо. С. 293).
Скандалы, пьянки, драки, в которые вмешивался Павел Васильев, вызывали у добропорядочной публики протесты, заявления, обсуждения и осуждения. 14 июня 1934 года А.М. Горький, которому докладывали об этих скандалах, естественно в преувеличенных размерах, ведь готовился Первый всесоюзный съезд советских писателей, написал для «Правды» резкую статью «О литературных забавах», в которой уделил место и «забавам» Павла Васильева: «Те, которые восхищаются талантом П. Васильева, не делают никаких попыток, чтобы перевоспитать его. Вывод отсюда ясен: и те и другие, по существу своему, равнодушно взирают на порчу литературных нравов, на отравление молодёжи хулиганством, хотя от хулиганства до фашизма расстояние «короче воробьиного носа». Ясно, что А.М. Горький вмешался в литературную жизнь по праву старого писателя, прошедшего через томительные успехи молодого таланта, тем более писатели занимались подготовкой съезда писателей. Павел Васильев тут же ответил А.М. Горькому: «Имея значительные идеологические срывы в своих произведениях, я никогда не являлся и не буду являться врагом советской власти.
Это – независимо от мнений «поклонников» моего таланта и его врагов.
Это – я не раз докажу на деле» (Там же). В этом же номере газеты Горький ответил П. Васильеву: «О поведении Вашем говорили так громко, писали мне так часто, что я должен был упомянуть и Вас… Мой долг старого литератора, всецело преданного великому делу пролетариата, – охранять литературу Советов от засорения фокусников слова, хулиганами, халтурщиками и вообще паразитами. Это – не очень лёгкая и очень неприятная работа. Особенно неприятна она тем, что как только дружески скажешь о чём-либо неласковое или резкое слово – и тотчас же на этого человека со всех сторон начинают орать люди, которые ничем не лучше, а часто – хуже» (Литературная газета. 1934. 12 июля).
После съезда советских писателей, на котором был принят Устав и повозглашены различные декларации, Павел Васильев в начале 1935 года был исключён из Союза писателей. Но этим не удалось сдержать темперамент поэта, написавшего отличное стихотворение, посвящённое Наталье Кончаловской, которое, как утверждают биографы и исследователи, знала вся Москва. Малозначимый поэт Алтаузен на литературном вечере оскорбил Наталью Кончаловскую, за что тут же получил пощёчину от Павла Васильева. 21 мая 1935 года в «Правде» появилось коллективное письмо писателей: «В течение последних лет в литературной жизни Москвы почти все случаи проявления аморально-богемских или политически-реакционных выступлений и поступков были связаны с именем поэта Павла Васильева…
Последние факты особенно разительны. Павел Васильев устроил отвратительный дебош в писательском доме по проезду Художественного театра, где он избил поэта Алтаузена, сопровождая дебош гнусными антисемитскими и антисоветскими выкриками и угрозами расправы по адресу Асеева и других советских поэтов. Этот факт подтверждает, что Васильев уже давно прошёл расстояние, отделяющее хулиганство от фашизма…
Мы считаем, что необходимо принять решительные меры против хулигана Васильева, показав тем самым, что в условиях советской действительности оголтелое хулиганство фашистского пошиба ни для кого не сойдёт безнаказанным». Письмо подписали А. Безыменский, Д. Алтаузен, М. Голодный, М. Светлов и др.
В августе 1935 года П. Васильева арестовали, судили и отправили в Электросталь, потом в Рязанскую колонию, в которой он при попустительстве начальства написал «самые жизнерадостные, плещущие искристым юмором поэмы «Женихи» и «Принц Фома» (Куняев С. Жертвенная чаша. М., 2007. С. 254).
В марте 1936 года, после хлопот весьма влиятельного И.М. Гронского, Павла Васильева освободили, и вскоре после этого «Кулаки» и «Принц Фома» были опубликованы в журнале «Новый мир» № 7 и 8. А литературные журналисты словно этого ждали и разразились разносной критикой. Осип Брик в статье «Что вы этим хотели сказать?» писал: «…возмущает общий тон поэмы – то истинно любовное, снабжённое же мягкой иронией отношение П. Васильева к «Принцу Фоме». Кулак-бандит, активный враг советской власти, выглядит в поэме безвредным, потешным. Почти трогательным субъектом.
Спрашивается, на чьё сочувствие или, по крайней мере – незлобие, кроме собственного, рассчитывает автор, сообщая историю «мятежного Фомы», и редакция «Нового мира», с готовностью напечатавшая слабую, политически вредную поэму?» (Литературный Ленинград. 1936. 23 сентября). Н. Коварский в статье «Стиль «гаргантюа» резко осуждает направление П. Васильева. А. Тарасенков в статье «Мнимый талант» обвиняет поэта в лживом и грубом направлении, в бездарности поэм (Литературная газета. 1936. 15 октября).
22 декабря 1936 года Н. Клюев, прочитав критические статьи о П. Васильеве, писал В.Н. Горбачёвой: «Объявился ли Васильев или пишет из тюрьмы? Что Литгазеты назвали его бездарным – это ничего не доказывает. Поэт такой яркости, обладатель чудесных арсеналов с кладенцами, может оказаться бездарным совершенно по другим причинам (так сказал один мудрый китаец). Мне очень бы хотелось прочесть бездарные стихи Павла. Хотя он и много потрудился, чтобы я умолк навсегда. Передайте ему, что я написал четыре поэмы. В одной из них воспет и он, не как негодяй, Иуда и убийца, а как хризопраз самоцветный!» (Словесное древо. С. 385–386). Н. Клюев считал Павла Васильева своим учеником, как Есенина и Клычкова. Может быть, он превеличивал своё учительство, это слишком яркие поэты, идущие прежде всего своим путём, но то, что он был одним из первых крестьянских поэтов, никто не отрицает.
В сложной политической обстановке 30-х годов Павел Васильев иной раз попадал в противоречивое положение, которое серьёзно отразилось на его собственной судьбе. На вечере Павла Васильева некоторые выступавшие требовали, чтобы он отошёл от Клюева и Клычкова, а главный редактор И.М. Гронский заявил, что эти поэты «не друзья, а враги народа или отошедшие в сторону наблюдатели» (Новый мир. 1934. № 6. С. 221). Павел Васильев в заключительном слове на вечере сказал: «У нас с Сергеем в последнее время был разговор, что нужно решительно выбирать – за или против. Я считаю, что у Клычкова только два пути: или к Клюеву, или в революцию. Сейчас Сергей выглядит бледным потому, что он боится, что его не поймут, его побьют и т. д. Но, к сожалению, должен сказать, что я желаю такого избиения камнями. Клычков в любом месте развернёт свою пространную, путаную философию, он поражается тому, что на него смотрят, как на чертополох. Но ты, Сергей, сам помогал этому. Я глубоко уверен, что у тебя было много примеров, где ты мог высказаться со всей определённостью за революцию. Клычков должен сказать, что он на самом деле служил, по существу, делу контрреволюции, потому что для художника молчать и не выступать с революцией – значит выступать против революции». Сидевший в зале Клычков бросил фразу: «Это политиканство» (Там же. С. 225).
