Она улыбнулась:
– Что медленно – то прочно. А что прочно – хорошо.
– Я прочен, как пробка на воде.
Она покачала головой:
– Ты гораздо прочнее, чем тебе кажется. Ты вообще не знаешь, какой ты. Я редко встречала людей, которые бы так сильно заблуждались относительно себя, как ты.
Я отпустил ее.
– Да, любимый, – сказала она и кивнула головой, – это действительно так. А теперь пойдем ужинать.
– Куда же мы пойдем? – спросил я.
– К Альфонсу. Я должна увидеть все это опять. Мне кажется, будто я уезжала на целую вечность.
– Хорошо! – сказал я. – А аппетит у тебя соответствующий? К Альфонсу надо приходить очень голодными.
Она рассмеялась:
– У меня зверский аппетит.
– Тогда пошли!
Я вдруг очень обрадовался.
Наше появление у Альфонса оказалось сплошным триумфом. Он поздоровался с нами, тут же исчез и вскоре вернулся в белом воротничке и зеленом, в крапинку, галстуке. Даже ради германского кайзера он бы так не вырядился. Он и сам немного растерялся от этих неслыханных признаков декаданса.
– Итак, Альфонс, что у вас сегодня хорошего? – спросила Пат и положила руки на стол.
Альфонс осклабился, чуть открыл рот и прищурил глаза:
– Вам повезло! Сегодня есть раки!
Он отступил на шаг, чтобы посмотреть, какую это вызвало реакцию. Мы, разумеется, были потрясены.
– И вдобавок найдется молодое мозельское вино, – восхищенно прошептал он и отошел еще на шаг.
В ответ раздались бурные аплодисменты, они послышались и в дверях. Там стоял последний романтик с всклокоченной желтой копной волос, с опаленным носом и, широко улыбаясь, тоже хлопал в ладоши.
– Готтфрид! – вскричал Альфонс. – Ты? Лично? Какой день! Дай прижать тебя к груди!
– Сейчас ты получишь удовольствие, – сказал я Пат.
Они бросились друг другу в объятия. Альфонс хлопал Ленца по спине так, что звенело, как в кузне.
– Ганс, – крикнул он затем кельнеру, – принеси нам «Наполеон»!
Он потащил Готтфрида к стойке. Кельнер принес большую запыленную бутылку. Альфонс налил две рюмки:
– За тебя, Готтфрид, свинья ты жареная, черт бы тебя побрал!
– За тебя, Альфонс, старый каторжник!
Оба выпили залпом свои рюмки.
– Первоклассно! – сказал Готтфрид. – Коньяк для мадонн!
– Просто стыдно пить его так! – подтвердил Альфонс.
– А как же пить его медленно, когда так радуешься! Давай выпьем еще по одной! – Ленц налил снова и поднял рюмку. – Ну ты, проклятая, неверная тыква! – захохотал он. – Мой любимый старый Альфонс!
У Альфонса навернулись слезы на глаза.
– Еще по одной, Готтфрид! – сказал он, сильно волнуясь.
– Всегда готов! – Ленц подал ему рюмку. – От такого коньяка я откажусь не раньше чем буду валяться на полу и не смогу поднять головы!
– Хорошо сказано! – Альфонс налил по третьей.
Чуть задыхаясь, Ленц вернулся к столику. Он вынул часы:
– Без десяти восемь «ситроен» подкатил к мастерской. Что вы на это скажете?
– Рекорд, – ответила Пат. – Да здравствует Юпп! Я ему тоже подарю коробку сигарет.
– А ты за это получишь лишнюю порцию раков! – заявил Альфонс, не отступавший ни на шаг от Готтфрида. Потом он роздал нам какие-то скатерки. – Снимайте пиджаки и повяжите эти штуки вокруг шеи. Дама не будет возражать, не так ли?
– Считаю это даже необходимым, – сказала Пат.
Альфонс обрадованно кивнул:
– Вы разумная женщина, я знаю. Раков нужно есть с вдохновением, не боясь испачкаться. – Он широко улыбнулся. – Вам я, конечно, дам нечто поэлегантнее.
Кельнер Ганс принес белоснежный кухонный халат. Альфонс развернул его и помог Пат облачиться.
– Очень вам идет, – сказал он одобрительно.
– Крепко, крепко! – ответила она, смеясь.
– Мне приятно, что вы это запомнили, – сказал Альфонс, тая от удовольствия. – Душу мне согреваете.
– Альфонс! – Готтфрид завязал скатерку на затылке так, что кончики торчали далеко в стороны. – Пока что все здесь напоминает салон для бритья.
– Сейчас все изменится. Но сперва немного искусства.
Альфонс подошел к патефону. Вскоре загремел хор пилигримов из «Тангейзера». Мы слушали и молчали.
Едва умолк последний звук, как отворилась дверь из кухни и вошел кельнер Ганс, неся миску величиной с детскую ванну. Она была полна дымящихся раков. Кряхтя от натуги, он поставил ее на стол.
– Принеси салфетку и для меня, – сказал Альфонс.
– Ты будешь есть с нами? Золотко ты мое! – воскликнул Ленц. – Какая честь!
– Если дама не возражает.
– Напротив, Альфонс!
Пат подвинулась, и он сел возле нее.
– Хорошо, что я сижу рядом с вами, – сказал он чуть растерянно. – Дело в том, что я расправляюсь с ними довольно быстро, а для дамы это весьма скучное занятие.
Он выхватил из миски рака и с чудовищной быстротой стал разделывать его для Пат. Он действовал своими огромными ручищами так ловко и изящно, что Пат оставалось только брать аппетитные куски, протягиваемые ей на вилке, и съедать их.
– Вкусно? – спросил он.
– Роскошно! – Она подняла бокал. – За вас, Альфонс.
Альфонс торжественно чокнулся с ней и медленно выпил свой бокал. Я посмотрел на нее. Мне не хотелось, чтобы она пила спиртное. Она почувствовала мой взгляд.
– За тебя, Робби, – сказала она.
Она сияла очарованием и радостью.
– За тебя, Пат, – сказал я и выпил.
– Ну не чудесно ли здесь? – спросила она, все еще глядя на меня.
– Изумительно! – Я снова налил себе. – Салют, Пат!
Ее лицо просветлело.
– Салют, Робби! Салют, Готтфрид!
Мы выпили.
– Доброе вино! – сказал Ленц.
– Прошлогодний «Граахский абтсберг», – объяснил Альфонс. – Рад, что ты оценил его!
Он взял другого рака и протянул Пат раскрытую клешню.
Она отказалась:
– Съешьте его сами, Альфонс, а то вам ничего не достанется.
– Потом. Я ем быстрее всех вас. Наверстаю.
– Ну хорошо. – Она взяла клешню.
Альфонс таял от удовольствия и продолжал угощать ее. Казалось, что старая огромная сова кормит птенчика в гнезде.
Перед уходом мы выпили еще по рюмке «Наполеона». Потом стали прощаться с Альфонсом. Пат была счастлива.
– Было чудесно! – сказала она, протягивая Альфонсу руку. – Я вам очень благодарна, Альфонс. Правда, все было чудесно!
Альфонс что-то пробормотал и поцеловал ей руку. Ленц так удивился, что глаза у него полезли на лоб.
– Приходите поскорее опять, – сказал Альфонс. – И ты тоже, Готтфрид.
На улице под фонарем стоял наш маленький, всеми покинутый «ситроен».
– О! – воскликнула Пат. Ее лицо исказила судорога.
– После сегодняшнего пробега я окрестил его Геркулесом! – Готтфрид распахнул дверцу. – Отвезти вас домой?
– Нет, – сказала Пат.
– Я так и думал. Куда же нам поехать?
– В бар. Или не стоит, Робби? – Она повернулась ко мне.
– Конечно, – сказал я. – Конечно, мы еще поедем в бар.
Мы не спеша поехали по улицам. Был теплый и ясный вечер. На тротуарах перед кафе сидели люди. Доносилась музыка. Пат сидела возле меня. Вдруг я подумал – не может она быть больна. От этой мысли меня обдало жаром. Какую-то минуту я считал ее совсем здоровой.
В баре мы застали Фердинанда и Валентина. Фердинанд был в отличном настроении. Он встал и пошел навстречу Пат:
– Диана, вернувшаяся из лесов под родную сень…
Она улыбнулась. Он обнял ее за плечи:
– Смуглая отважная охотница с серебряным луком! Что будем пить?
Готтфрид отстранил руку Фердинанда.
– Патетические люди всегда бестактны, – сказал он. – Даму сопровождают двое мужчин. Ты, кажется, не заметил этого, старый зубр!
– Романтики – всего лишь свита. Они могут следовать, но не сопровождать, – невозмутимо возразил Грау.
Ленц усмехнулся и обратился к Пат:
– Сейчас я вам приготовлю особую смесь. Коктейль «Колибри», бразильский рецепт.
Он подошел к стойке, долго смешивал разные напитки и наконец принес коктейль.
– Нравится? – спросил он Пат.
– Для Бразилии слабовато, – ответила Пат.
Готтфрид рассмеялся:
– Между тем очень крепкая штука. Замешано на роме и водке.
Я сразу увидел, что там нет ни рома, ни водки.
Готтфрид смешал фруктовый, лимонный и томатный соки и, может быть, добавил каплю «Ангостуры». Безалкогольный коктейль. Но Пат, к счастью, ничего не поняла.
Ей подали три больших коктейля «Колибри», и она радовалась, что с ней не обращаются как с больной. Через час мы вышли. В баре остался только Валентин. Об этом позаботился Ленц. Он посадил Фердинанда в «ситроен» и уехал. Таким образом, Пат не могла подумать, что мы уходим раньше других. Все это было очень трогательно, но мне стало на минуту страшно тяжело.
Пат взяла меня под руку. Она шла рядом своей грациозной, гибкой походкой, я ощущал тепло ее руки, видел, как по ее оживленному лицу скользили отсветы фонарей, – нет, я не мог понять, что она больна, я понимал это только днем, но не вечером, когда жизнь становилась нежнее и теплее и так много обещала…
