Вот это сообщение ответственного работника ЦК КПСС о квартире я выслушал действительно с удовлетворением. А так был спор, обоюдная полемика, которая, естественно, не дала положительных результатов.
Но эти проблемы были в центре литературных событий, и на беседу в ЦК тут же откликнулись официальные критики и руководители Союза писателей СССР.
«Нужны ли нам Хлудовы?» – строго вопрошал в своём критическом разносе моей книги «Родные судьбы» критик Борис Галанов (Борис Ефимович Галантер) в журнале «Литературное обозрение» (1977. № 1). Эта статья появилась сразу после беседы в ЦК КПСС, естественно написанная по заказу и с полной информацией о беседе.
Та же критика раздалась и со страниц «Правды»: секретарь Правления СП СССР Виталий Озеров в статье «На новых рубежах. Заметки литературного критика» вновь напомнил читателям об ошибках Виктора Петелина в книге «Родные судьбы» (Правда. 1977. 21 января). Так что линия ЦК КПСС была строго соблюдена, а извлёк автор уроки из этой критики или нет – это уж его дело.
После решений январского Пленума ЦК КПСС 1987 года критика продолжалась всё в том же духе. На этот раз «Советская культура» – профессор С. Калтахчян, вспоминая события 60-х годов, в статье «Куда стремится «единый поток». О ленинской концепции «двух культур…» и её извращениях» подверг острой критике Владимира Солоухина, Михаила Лобанова, Вадима Кожинова и других за то, что они стали рассматривать развитие культуры как «единый поток», как «целостность каждой национальной культуры», объясняемой «генетической памятью» каждой нации. «Положим, литературный критик В. Петелин писал, что «доброта, совестливость, сердечность – это гены, они передаются из поколения в поколение, создавая традиционные национальные свойства, черты и особенности русского характера, «русской души». Вместо Марксовой формулы о том, что сущность человека (а следовательно, и различных общностей людей) «есть совокупность всех общественных отношений», В. Петелин предложил нечто идеалистическое: главное в человеке то, что он «является представителем нации».
«Существует как бы дух народов, – размышляет Владимир Солоухин, – на протяжении веков узбек остается узбеком… русские русскими».
«Словно бы и не было ленинской концепции «двух национальных в каждой национальной культуре» с её отрицанием существования некоей единой, цельной культуры в классово-антагонистическом обществе. Ведь Ленин дважды повторил слово «национальная», так как обе культуры существуют в национальных формах, создаются людьми одной национальности, но имеющими социально противоположную идеологию и психологию. Так под видом новаций началось возвращение к весьма состарившимся теориям». С. Калтахчян критикует М. Лобанова за то, что тот в книге «Островский» не увидел «тёмного царства», которое якобы Островский разоблачил и осудил в своих пьесах. Полемизирует против статей В. Кожинова и А. Кузьмина, ругает за извращение взглядов В.И. Ленина, за упрощённое толкование литературной борьбы 20-х годов и пр. (Советская культура. 1987. 17 марта).
Полемика вокруг этих острых вопросов продолжается и до сих пор.
В это же время, в 1976 году, Владимир Солоухин работал над книгой «Последняя ступень», которая не умещалась ни в какие «рубрики», это и о деревне, и о войне, о революции и Гражданской войне, о колхозах и о грубых нарушениях человеческой этики, о Сталине, Хрущёве, Ленине – словом, обо всём, о чём думала, писала, мучилась и страдала русская литература ХХ века, – о великой тайне ХХ века, которая в конце книги полностью становится явной. В одной из заключительных глав В. Солоухин рассказывает, как за прекрасным грузинским столом, объединивших разных литераторов, начали читать любимые стихи, свои и чужие. Многие читали А. Блока, С. Есенина, Н. Гумилёва, грузинских поэтов, а Сергей Смирнов прочитал стихи Демьяна Бедного о рождении Ленина, которые назвал «шедевром». Почти все, Тихонов, Прокофьев, Боков, Доризо, закивали в знак одобрения, лишь прозревший Владимир Солоухин, переступивший «последнюю ступень», «насупился над своим бокалом, не поднимая глаз», сказал о Демьяне Бедном как о «жалкой шавке», который в 1927 году «грязными и словоблудными устами» клеветал на величайшего русского писателя Льва Толстого в дни его 100-летнего юбилея. «Как же надо ненавидеть Россию, – думал он, слушая стихотворение Демьяна Бедного, – свою родную мать, чтобы собрать в одно стихотворение всё наиболее грязное и мерзкое, да и не просто собрать, а клеветнически преувеличить и даже выдумать и преподнести эту вонючую жижу, чтобы мы её нюхали… способны ещё и восхищаться этой гадостью сорок лет спустя после её написания!»
Другой случай: в ЦДЛ Безыменский прочитал свою поэму, в которой были «чудовищные строки о том, что храм Христа Спасителя вскочил на теле Москвы, как белый волдырь»; услышав эти строчки, В. Солоухин ушёл, хлопнув дверью (Солоухин В. Последняя ступень. Исповедь вашего современника. М., 1995. С. 326—329).
В эти годы В. Солоухин резко выделялся среди литературной массы необычностью своих взглядов: он монархист, носит перстень с ликом Николая II, иронически относится к Хрущёву и Брежневу, он видит чудовищные противоречия в политической и хозяйственной жизни своей страны, в узких кругах партийной элиты Брежнев сетует по поводу полного экономического провала, а в газетах и на съездах говорится только о грандиозных достижениях во всех областях. Двуличие Солоухин замечает повсюду, в том числе и в своей, писательской среде. Но высказать свои мысли нигде не может. Неумолимая цензура подавляет всякое инакомыслие. А ведь несколько лет тому назад он был почти такой же, как все. После первых же публикаций на него обратили внимание, предлагали возглавить отдел прозы и стать членом редколлегии «Нового мира», заместителем проректора Литературного института, но он выбрал лишь одно предложение – стал членом редколлегии «Литературной газеты». Но и здесь начались конфликты: утром в газете была напечатана разгромная статья «Снимите чёрные очки», в которой подвергались острому разносу проза А. Яшина и статья «Об искренности в литературе» Владимира Померанцева, а вечером в ЦДЛ, встретившись с Яшиным, он по-дружески предложил поэту свои стихи в «Литературную газету». Возмущению А. Яшина не было предела. Но сначала эти недоразумения шли от искренности его наивной натуры, а потом конфликты всё обострялись, становились всё трагичнее. И Солоухин посвятил целую книгу своему пробуждению.
Несколько лет тому назад В. Солоухин познакомился со знаменитым фотографом Кириллом Бурениным и его женой Лизой Сергеевной, часто стал бывать у него в мастерской, встречался с иностранцами, бывал у них в гостях, всегда заводили разговоры на самые животрепещущие темы. А главное – бесконечные разговоры с Кириллом и Лизой Бурениными, которые касались буквально всего, от революции и Гражданской войны до Хрущёва и Брежнева. Говорилось, что Россия была одной из могущественных и богатейших держав в мире, а Столыпин великим реформатором, что произошла не революция, а государственный переворот во главе с Лениным и большевиками, которые, управляя страной, вывезли за рубеж чуть ли не все её богатства, золото, картины, захватили военные склады и снаряжение и победили белых царскими же припасами. А то, что приписывали советским инженерам, давно было разработано профессором Вернадским. Из этих разговоров, из прочитанных книг дореволюционная России перед Солоухиным представала могучим государством: «Было вдолблено с детских книг, да так и закостенело в извилинах, – писал В. Солоухин, – что Россия – самое отсталое и самое жалкое государство в мире, самое нищее и самое бестолковое, невежественное. И вот из разных выписок, вырезок, из разных книг, которые мне буквально всовывал в руки Кирилл, я уже через несколько дней явственно увидел огромное и могучее, технически оснащённое, культурное, процветающее государство, причём настолько сильное и спокойное за свою судьбу, что не боялось собственных промашек, не держало их в тайне от народа, подобно тому как наша современная информация тотчас же набирает в рот воды, если дело касается ошибки, неприятности, а тем более поражения» (Там же. С. 51).
Много говорили о революции. «Власть в России 25 октября 1917 года захватил Интернационал… для совершения государственного переворота в России группа революционеров-экстремистов была привезена из Швейцарии в Германию в запломбированном вагоне. Германия ведь была заинтересована в ослаблении России… Возьми составы первых ВЦИКов, первых Совнаркомов, имена первых вождей… Там же нет, почти нет русских людей, если раскрыть, конечно, псевдонимы вроде Свердлова, Литвинова, Войкова, Троцкого, Зиновьева, Каменева, за которыми и скрывались первые захватчики власти.… Председатель ВЦИКа Свердлов, главнокомандующий армии, второе лицо в в государстве Троцкий. Председатели ЧК, последовательно Урицкий, Дзержинский, Менжинский. Ну, представьте себе: все три основных очага власти и подавления – ЦК, ЧК и армия – находятся в нерусских руках…» К этим словам Кирилл Буренин добавил всю последующую безрадостную картину развития событий: «Стреляли без суда и следствия. Не надо было никакого преступления, чтобы быть пущенным в расход. Русский, университетское образование (не говоря уже о дворянском происхождении) – и разговор окончен. Крупный деятель тех времен Лацис учил своих подчинённых: «Не ищите доказательств того, что подсудимый словом или делом выступил против советской власти. Первым вопросом должно быть, к какому классу он принадлежит. Это должно решить вопрос о его судьбе. Нам нужно не наказание, а уничтожение» (Там же. С. 103). Буренин вспоминает вопиющие письма В. Короленко наркому А. Луначарскому о необходимости остановить террор; вспоминает проклятых палачей, убивших царскую семью; вспоминает о том, что в Ленине не было ни одной капли русской крови; вспоминает, как, издав указ о помощи голодающим, Ленин разрешил ограбить все лавры, храмы и церкви, а тех, кто бунтует, кто не подчиняется распоряжению правительства, приказал беспощадно расстреливать: «Чем большее число реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше.
