О постоянном голоде вспоминает и Анна Николаевна Энгельгардт: «Я росла вечно голодная в самом буквальном физическом смысле этого слова. Я часто плакала от голода, только от голода, нестерпимого, больно рвущего все внутренности голода. Ощущения голодного человека мне вполне понятны. Я по целым годам никогда не была сыта, и от недостатка питания у меня, при моем железном организме, было самое хилое, самое чахлое детство. Я не росла все время, пока находилась в институте, и вечно бывала больна, мне казалось, что быть вполне сытой достаточно для счастья человека».
Чтобы спастись от голода, институтки ели бумагу, мел, уголь и даже отламывали и жевали кусочки от грифельных досок.
Не меньше, чем голод, институток мучил холод. Температура в помещениях Смольного не поднималась выше 16 градусов. Неудивительно, что туберкулез был частым гостем в спальнях пансионерок.
Именно голодом, а также необходимостью постоянно носить корсет и объясняется то, что институтки часто падали в обморок. Другую их черту — экзальтированность, склонность к слезам и истерикам — объяснить еще проще, стоит только вспомнить, что это были маленькие девочки, оторванные от семей, живущие в условиях полной изоляции, строгой дисциплины и всеобщей подозрительности. Елизавета Водовозова рассказывает в своих мемуарах, как ее едва не исключили из института за то, что она на свидании с родными поцеловала в щеку брата.
Ответственность за жизнь и здоровье институток несли классные дамы, как правило, не получившие никакого педагогического образования. Единственным условием для поступления на эту работу было не состоять в браке. Поэтому среди классных дам было много старых дев, завидовавших молодежи и с особым рвением исполнявших свои «полицейские обязанности». Попадались среди них и настоящие садистки.
У девочек было только два способа бороться с постоянным унижением: одни из них становились «мовешками» (от французского mauvaise — дурная), или «отчаянными», и объявляли войну классным дамам и институтскому начальству Разумеется, победа в этой войне всегда оставалась на стороне взрослых, но девочки по крайней мере были искренни в своей ненависти. Другие пытались подладиться, играть по правилам, чтобы заслужить звание «парфеток» (от фр. parfaite — совершенная), и постепенно превращались в ограниченных ханжей. Все человеческие чувства им заменяло «обожание» старших воспитанниц, учителей или членов императорской фамилии.
В конце XIX — начале XX века Смольный институт окончательно изжил себя. Современники отмечали, что «девочки, выходя оттуда, точно спускались с луны, им приходилось… всю жизнь представлять из себя лишних, ненужных членов того общества, в которое они вступали».
Восторженные и невежественные институтки заслуживали презрительные усмешки со стороны своих сверстниц — «гимназисток» и «курсисток».
* * *
Учителями-предметниками в институтах были, как правило, мужчины, но с девочками неотлучно находились классные дамы, надзиравшие за их прилежанием на уроках и поведением во внеурочное время.
Они были такими же подневольными существами, как их ученицы. Оклад был единственным средством к их существованию, и они больше всего боялись лишиться его. Для того чтобы удержать своих учениц в повиновении, они не брезговали никакими средствами и щедро раздавали девочкам уроки жестокости и ханжества.
Вот что пишет о классных дамах Смольного института Елизавета Водовозова: «Нравственное воспитание у нас стояло на первом плане, а образование занимало последнее место; вследствие этого наши учителя не имели никакого значения в институте. Все воспитание было в руках классных дам, являвшихся нашими главным руководительницами и наставницами.
Дочь бедных родителей, окончив курс в институте, шла в гувернантки, — это было почти единственное средство заработка для женщины того времени. Она могла быть и учительницей в пансионе, но их было слишком мало, чтобы приютить всех желающих. Институт редко принимал в классные дамы очень молодых девушек, а потому им по окончании курса в институте волей-неволей приходилось начинать свою жизнь с гувернантства. Умственно и нравственно неразвитая — все ее образование заключалось в долбне и в переписывании тетрадей, — белоручка по воспитанию и привычкам, она не могла заинтересовать детей своим преподаванием, не имела и практического такта для того, чтобы дать отпор тогдашним избалованным помещичьим детям. Положение гувернантки в крепостнический период было вообще самое печальное, а положение гувернантки-институтки вследствие полной неподготовленности к жизни было еще того хуже. Меняя одно место на другое, выпив до дна полную чашу обид и унижений, девушка после нескольких лет гувернантства дожидалась наконец места классной дамы, если только, конечно, во время своего институтского воспитания она сумела хорошо зарекомендовать себя перед начальством. За время гувернантства она не обновила своего умственного багажа, а только испортила характер и явилась на казенную службу уже особою озлобленной, с издерганными нервами, мелочною и придирчивою. Окруженная молодыми девушками, она не могла без зависти смотреть на молодые лица. В этом возрасте и она мечтала о счастье взаимной любви (других мечтаний в то время у молодой девушки не бывало), и они, как она, тоже, вероятно, рассчитывают выйти замуж за богатых и знатных, которые с обожанием будут склонять колени перед ними. Но ее мечты не осуществились, ее встретили в жизни лишь тяжелая зависимость и неволя… И с ними, — думала она, — будет то же, что и с нею, но они счастливее ее уже тем, что еще могут надеяться и мечтать!.. И новая классная дама сразу становилась с воспитанницами в официальные отношения, а затем делалась все более придирчивою и злою. Ее гувернантство не дало ей педагогической опытности, а если бы она и приобрела ее, то не могла бы применять ее в институте, где существовали особые правила и традиции для воспитания и где весь строй жизни был противоположен семейному.
В качестве классной дамы она продолжала влачить свою жалкую жизнь, не скрашенную даже привязанностью воспитанниц, вверенных ее попечению. Через несколько лет своей службы она уже была на счету „старой девы“, и наконец сама приходила к окончательному выводу, что жизнь ее обманула, что больше ей уже не на что рассчитывать, и, разочаровавшись во всем и во всех, она начинала думать только о своем покое. Вот почему классные дамы так ревниво охраняли мертвую неподвижность, вот почему они не допускали шума даже во время игр и забав. Невежественные, мелочные, придирчивые, многие из них были настоящими „фуриями“ и „ведьмами“, как их называли. В маленьких классах они грубо толкали девочек, чувствительно теребили их; со старшими было немыслимо позволять это себе, но зато их можно было наказывать за всякий пустяк: за недостаточно глубокий реверанс, за смех, за оборванный крючок платья, за спустившийся рукавчик, за прическу не по форме и т. д. до бесконечности.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
