Читаем без скачивания Красный свет - Максим Кантор

Гибеллины презирали Адольфа, но служили в рядах его армии, это была их война, и они воевали страстно – они выигрывали битвы, они проламывали фронты русских, обращали в бегство англичан, гнали французов. Попутно они душили евреев, кастрировали негров, морили голодом славян и жгли цыган. Но это делали как бы не они сами, не они лично – они готовы были обвинить во всем задорного барабанщика. Делали, впрочем, исправно: зеленый вермахт вовсю помогал черным СС. Остановить войну было в их силах – каждой из армейских групп командовал заговорщик. Что стоило развернуть армии на марше? Но они шли вперед. Казалось бы, военная знать против режима – отчего же они так здорово воюют? Но они воевали совсем не для него – они воевали для себя. Это была их война.

Второй эпизод произошел в январе 1942 года.

Адольф отправил в отставку фон Браухича и фон Бока – и сам стал Верховным главнокомандующим. Спустя двадцать лет он совершил промах. Он сказал баронам, что их война отныне будет его войной. Этого простить не могли. Жанна из Арка была нужна, чтобы воодушевлять войска, но корону возложить следует на Карла Валуа. В Орлеане барышня очень нужна, в Реймсе отчаянная Жанна пригодится – а потом пойдут на сделку с бургундами и с англичанами. Жанну сожгут на костре как ведьму; впрочем, может, она ведьмой и была? Дело за костром не станет, думал я, даже и не подозревая, что именно костром все и кончится.

7

Майор Ричардс в очередной раз привел ко мне публициста Ройтмана.

Я сидел в своей комнате, обложившись газетами, старался уловить логику в событиях последнего года: так называемая оппозиция вырывала власть повсеместно: Монти забрал власть у Берлускони, фронда рвала скипетр у Путина, Олланд – у Саркози; иной наблюдатель мог бы решить, что речь идет о ревизии либерального капитализма. Но дело было в ином. Взорвался Восток, лилась кровь. Взорвался Восток потому, что механизм империи сносился – механикам следовало подумать, как сохранить машину. Они судорожно искали новую систему управления – как бы исхитриться сделать так, чтобы ничего не менялось, а иллюзия перемен была? Ревизии капитализма никто не замышлял – но все хотели, чтобы машина шла под откос как можно дольше. Кого поставить у руля? Они выпускали вперед ничтожных и незаметных рулевых – назначали президентами таких же бессмысленных фразеров, каких ставили колумнистами газет. Cледовало производить равномерный треск – и казалось, треск отвлечет от взрывов. Французский президент Олланд был таким же точно ничтожеством, как российский журналист Бимбом, но вместе они делали важное общее дело. И этот равномерный свободолюбивый треск заглушал шум истории – они боялись его услышать. Они раскачивали восточные революции совсем так же, как прежде раскачивали революции западные, – безответственно, задорно – чтобы строить империи на пепелище. А что именно сгорит на пепелище, этого они знать не могли. Я понял, что солдатами вторжения станут революционеры нового типа. Не большевики с каменными скулами, не нацисты с медальными профилями; это будут лебезящие мальчики с тонкими шейками и цепкими ручками. Но народу они передушат не меньше, чем это сделали мы.

В комнату заглянул Ричардс.

– Сегодня день особенный, мистер Ханфштангель. Настоятельно прошу отнестись серьезно к нашим планам.

Когда майор говорил про планы, у него слегка краснели уши и он глядел вбок. Майор был связан с огромной индустрией планирования, в которой я и мои встречи с унылой оппозицией не могли занимать первостепенное место. Я был для них приманкой, подсадной уткой.

Появился Ройтман с большим портфелем. Синещекий Ройтман нес портфель с той тщательностью, с какой Штауфенберг нес в сорок четвертом свой портфель со злополучной бомбой. Видимо, эта мысль посетила не меня одного: майор Ричардс покосился на портфель с подозрением. Ройтман достал из портфеля магнитофон, поставил магнитофон передо мной.

– Как видите, – сказал Ройтман, – я подготовился к встрече.

– Уточнили час переворота? – спросил я.

– Верно, – сказал Ройтман.

– А майор с вами заодно? – спросил я. – Cогласовали деятельность в Африке и бои на Восточном фронте?

– Мы стараемся не подвести друг друга, – мягко сказал майор.

– Надеюсь, – спросил я, – для меня не опасно знать о ваших планах? Нахожусь под стражей, никому не смогу рассказать.

– Вы примете участие в событии, – сказал Ройтман.

А майор Ричардс добавил:

– Я за вас поручился.

– Благодарю вас, – сказал я

И тут я увидел – о, я отличный физиономист! – что Ройтман тяготится своей миссией. Интеллигнет был невесел, двигался вяло. Прежде, когда Ройтман приходил вместе с коллегами, он пребывал в плену общего азарта. Сейчас это был усталый простуженный человек, обеспокоенный. Я прежде не обращал внимания на его одежду, только теперь увидел заплатки на локтях свитера – заплаты поставлены заботливой женской рукой. По всей вероятности, с этой женщиной Ройтман давно расстался – края заплат обтрепались, подшить их было некому. Ройтман представлял классический тип небогатого еврейского интеллектуала; любой режим привлекает таких синещеких энтузиастов к делу, лишь Адольф ими пренебрег. Мне захотелось попробовать, что может получиться из работы с таким материалом.

– Скажите, Ройтман, вам нравится политика? – спросил я.

– У меня нет выбора, – просто ответил он. – Если хочу достойной жизни, я должен заниматься неприятными вещами.

– А наш майор безусловно достойную жизнь в России наладит, – сказал я.

– Майор Ричардс здесь ни при чем. История поставила на меня. Я сам должен действовать.

– Нет, не должны! – Мне доставляло удовольствие искушать его, как когда-то я искушал Адольфа, а затем Йорга. – Скажите, вы бы не хотели просто любить? Любить преданную женщину? Уехать прочь от этих жадных людей? Ваш друг Пиганов – это ведь такое… ничтожество. Поверьте, ваша жена лучше. Возьмите ее одну – ведь есть же такая женщина? Гретхен? Катерина? – и поезжайте прочь. Прислушайтесь к моим словам. У меня достаточно денег, а самому деньги уже не нужны. Я смогу обеспечить вашу безбедную жизнь.

– Мы с вами едва знакомы, – сказал Ройтман, – почему вы мне это предлагаете?

– Потому что я хочу кого-нибудь спасти, – честно ответил я. – Хотя бы одного человека, нет, лучше двух! Берите деньги и свою Катерину и поезжайте в горы. Я знаю спрятанные деревни в Пиренеях, где вы никогда не будете слышать слова «демократия», где не знают про капитализм и рынок. Или поезжайте в Патагонию, купите ранчо, дышите полной грудью и забудьте эту суету. Вы еще молоды, Ройтман. Вы еще не разучились чувствовать! Прижмите к сердцу вашу Катерину и прочь отсюда!

– Ее действительно зовут Екатерина, – сказал Ройтман. – Но только поздно. Уже слишком поздно.

– Не говорите так, Ройтман! Вы вернете ее. Сумеете, только будьте настойчивым! Не расходуйте жизнь на крысиную возню, бегите к ней! Отдайте энергию теплому, живому! Вы потеряли ее в тот момент, когда связались с пустобрехами. Возьмите денег – и к ней. Вся свобода мира перед вами!

Ройтман волновался. Разговор о деньгах всегда возбуждает русских интеллигентов, но он волновался не только из-за денег.

– Что вы потребуете взамен? – спросил он наконец. – Мою бессмертную душу?

– Для чего мне ваша душа? Взамен попрошу у вас никогда не возвращаться в никчемную Европу. Попрошу никогда не оставлять избранницу. Рожайте детей, много. Попрошу помнить о том, что вы – еврей.

– Еврей? – синещекий Ройтман насторожился.

– Не забывайте об этом, Ройтман. Не приносите жертв чужим богам! Вы первый человек, слепленный Богом, и ведите себя как первый человек. Прочь отсюда, начните жизнь сначала. Не лгите больше во имя свободы. Попробуйте просто жить. Нет больше истории.

Ройтман щелкнул клавишей магнитофона, вздохнул.

– Соблазнительно, – сказал Ройтман. – Но пришлось бы предать слишком многих людей, я так не смогу. Однажды уже предавал.

– Что ж, тогда продолжим. Требуется мое интервью. Вы, я вижу, задумали переворот. И мне отвели роль исторического обоснования? Наметили путч? Захват телебашни, вещание по основным каналам? Власть будете брать, опираясь на народный гнев, а потом народу объясните, что банки на всех не делятся… Дело знакомое. Майор, – я кивнул на Ричардса, – сведет вас с лондонскими политиками, Запад прикроет беззаконие, ваши беглые тузы дадут кредиты новой власти… Я угадал?

Он кивнул. Он был неплохим человеком, этот синещекий еврей; я решил дать ему последний шанс.

– Бегите, Ройтман, – сказал я, – пока не поздно, бегите. Выиграть в этом деле нельзя. Кончилось время объединения Европы, пропало дело гибеллинов, бегите. Кончилась слава Запада, глупая Россия вытянула глупую карту. Бегите, Ройтман, не слушайте дураков. Россия развалится на улусы, страну растащат на части жирные бароны, а потом баронов зарежут лакеи. Бегите, глупый Ройтман, вы не там ищете свободу.