с высокомерной Афрейт), ответственность перед своими людьми, для которых он был не только капитаном, но и покровителем, отцом. Кормилец и защитник – не успел он оглянуться, как они – или по крайней мере некоторые из них – уже связали его по рукам и ногам путами любви, дружбы и взаимных обязанностей.
На час-другой он станет героем, его будут превозносить за богатую добычу. А завтра? Поди и принеси еще! Или (что еще хуже) оставайся дома и неси за нас ответственность. И так далее, до бесконечности. Такая перспектива плохо согласовывалась с жаждой власти, охватившей его прошлой ночью и странным образом разросшейся под влиянием девочки-проститутки Исисси. Вместо того чтобы подчинять себе других, покорять вселенную, одолеть самих богов, если придется, он оказался связанным по рукам и ногам. Никогда больше не устремится он навстречу приключениям, открытиям, неизведанным высотам и полным опасностей глубинам, никогда больше не сыграет он в орлянку с самим Смертью и не обведет его благодаря всемогущему знанию и хитрости. Связанный Мышелов? Ну уж нет!
Воспаленный этими мыслями, Мышелов и не заметил, как ноги сами донесли его до основания мачты; когда же он остановился, то, несмотря на ровное гудение натянутого ветром паруса и удары волн о борта корабля, услышал напряженный шепот двух спорящих людей.
Инстинктивно он упал на живот и бесшумно пополз вперед, пока его лицо не оказалось у самого края временной палубы, образованной драгоценным грузом.
Трое его матросов-воришек и двое минголов спали вповалку, в то время как прямо у него под носом Скор и Миккиду яростно обсуждали что-то громким шепотом. Ему ничего не стоило бы сейчас потрепать их ладонью по макушкам или – чего ему в данный момент хотелось гораздо больше – треснуть по ним кулаком.
– Вынь да положь ему этот сундук! – горячо доказывал свое Миккиду. – Да нет больше никакого сундука на «Морском ястребе»! Мы обыскали каждый уголок и не нашли его, значит кто-то выбросил его за борт – что же еще могло с ним случиться? Но прежде из него вынули все ткани и попрятали их в самых разных местах на этом корабле. И, при всем моем уважении, не могу не подумать на старого Урфа. Он был на вахте, пока все спали, минголам вообще нельзя доверять (да из них и слова-то вечно не вытащишь), в его жилах течет кровь торговцев, а значит, он жаден, как все они, к тому же он необычайно хитер и…
Миккиду вынужден был остановиться, чтобы перевести дух, и тут Скор, который, казалось, только этого и дожидался, вставил:
– Обыскали все, кроме капитанской каюты. А мы ее своими глазами хорошо разглядели. Только та длинная, покрытая тряпкой штуковина, на которой он сидел, да еще и кулаком стучал, и может быть этим самым сундуком. Как раз подходит по размеру…
– Это был стол капитана, – яростно зашипел Миккиду.
– Когда капитан Фафхрд занимал эту каюту, там никакого стола не было, – отрезал Скор. – И когда мы плыли туда, тоже не было. Не пытайся обмануть себя, старик. Скажи еще, что и девчонки с ним тоже не было.
– Не было там никакой девчонки! – выпалил Миккиду, израсходовав при этом весь накопленный им запас воздуха, так что Скор мог безнаказанно продолжать:
– Там была девчонка, и это мог видеть любой, кто не слеп из-за собачьей преданности, – этакий лакомый кусочек, как раз подходящего для него размера, с длинными серебристыми волосами и похотливыми зелеными глазами.
– Да не было там никакой девчонки с волосами, дубина ты стоеросовая! – завопил Миккиду, наполнив, очевидно, свои легкие новым запасом воздуха. – Это были всего лишь сухие серебристые водоросли с застрявшей в них морской галькой, обточенной морем в форме глаза, – в капитанских каютах всегда можно найти подобные украшения. А у тебя так давно не было женщины, что тебе они уже всюду мерещатся, идиот… Или, – торопливо перебил он сам себя, – это могло быть серебристое кружевное платье с застежкой из зеленого камня – о таком расспрашивал меня капитан, когда мы говорили о пропавшем сундуке перед твоим приходом.
«Ну и ну, – изумился Мышелов. – Кто бы мог подумать, что у Миккиду такая богатая фантазия и что он так самоотверженно кинется меня защищать. Однако похоже, что я зря подозревал этих двоих и девчонка действительно в одиночку пролезла на борт „Морского ястреба“. Если, конечно, ей не помог кто-нибудь из оставшихся – но нет, это исключено. Да, вот так штука – шлюха сказала правду».
Скор с победоносным видом объявил:
– Но если платье, которое ты видел на кровати, раньше лежало в сундуке, значит и сундук тоже в каюте, разве нет? Да, очень может быть, что это было тонкое серебристое платье: девчонка сбросила его, прежде чем прыгнуть в постель, или же сам капитан Мышелов содрал его с нее (платьишко-то было довольно потрепанное, как я припоминаю). Он же похотлив, как хорек, это всем известно – он и сам любит похвастаться, что у него не только тот кинжал, который в ножнах, хорошо работает. Капитан Фафхрд нередко об этом говорил, ну или намекал, по крайней мере.
«Что за клевета, – возмутился Мышелов, в негодовании глядя на лысую макушку Скора, – Фафхрд и сам бабник, каких мало, и не мне выслушивать подобные упреки, да еще от кого – от этого наглого, заносчивого выскочки, Фафхрдова прихвостня». От этой мысли руки его сами сжались в кулаки.
– Да, хвастливый, жадный, лживый солдафон, – чеканил Скор, а Миккиду только и мог, что брызгать слюной да фыркать от возмущения. – Как еще назвать капитана, который гоняет своих матросов в порту до седьмого пота, не платит денег, не пускает на берег, не позволяет удовлетворять естественные надобности – а потом приводит на корабль девку и тычет ею в нос всем остальным? Да еще и затевает вокруг нее какую-то дурацкую возню – пойди, видишь ли, найди ему то, чего он не терял. Мелочный – вот как сказал о нем капитан Фафхрд, ну или, по крайней мере, подумал, судя по его виду.
Разъяренный Мышелов сдерживался из последних сил. «Ну скажи же что-нибудь, Миккиду, – взмолился он про себя. – Какая чудовищная наглость – приплести сюда еще и Фафхрда. Неужели он и в самом деле…»
– Ты и правда так думаешь? – В голосе Миккиду звучало легкое сомнение. – Думаешь, в его каюте и впрямь какая-то девка? Ну если так, то он и вправду сущий дьявол!
Яростный вопль, исторгнутый предательством Миккиду из груди взвившегося, точно распрямившаяся пружина, Мышелова, прервал перепалку двух его помощников, которые
