— Да-а, силен, стало быть, правитель Годунов, коль самого митрополита сковырнул играючи! — буркнул Ортюха Болдырев, который в молодости немало прожил в Москве со скоморохами и знал, как сильна власть митрополита.
— Новый митрополит Иов во всем слушался правителя, едва не с языка ловил его слова. И у нас не осталось иного выхода удалить Бориску от царя, как силой! — лицо князя Андрея напряглось от прихлынувших к сердцу волнений. Он на время сжал губы и упер взгляд в стиснутые кулаки, которые крепко прижал к столешнице. — И мы одолели бы Бориску, кабы не измена нашего же дворянина Федора Старого! Упрежденный, Бориска собрал на своем подворье немалую силу, и когда мы приступились к его жилью, то он учинил нам крепкий отпор, а по затянувшемуся приступу царь успел прислать правителю своих стрельцов! Биться супротив воинской рати мы не могли из боязни многих человеческих смертей, а потому принуждены были уступить. Вот тут-то правитель и поимел повод вовсе избавиться от своих самых открытых противников! Казнить нас прилюдно ему бояре не позволили, зато на московских гостях он отыгрался всласть! Шесть человек, в том числе и Федор Нагой с товарищи, были обезглавлены у стен города, многих сослали в дальние места…
— Всегда так, — негромко проговорил в своем углу старец Еремей, — пастухи за чубы друг дружку, а волки — за овечьи холки!
— Твоя правда, отче Еремей, — согласился Матвей и с вопросом к князю Андрею: — А что стало с князем Иваном Петровичем и с вашими родными братьями? Тебе, князь Андрей, что-либо известно об их участи? — Матвей от нервного возбуждения не усидел, встал с лавки и начал ходить по горнице, от стола к малой двери, стиснув пальцы на груди.
— Кое-что удалось выспросить у моего пристава Маматова, — глухо выдавил из себя князь Андрей. — Он-то и поведал, что князь Иван Петрович из его укрепленного городка Кинешма взят под стражу и переведен в Суздальскую вотчину, село Лопатничо. Что дальше с ним стало, мне неведомо, старшего родного брата Василия сослали в Галич. Меня возили попервой в Каргополь, затем в Буйгород, который стоит не доезжая Нижнего Новгорода, а из Буй-города сюда, в Самару. Долго ли здесь продержат, то знают только двое — господь бог да правитель Бориска Годунов, — и неожиданно для всех перекрестился на правый угол, не найдя в темницкой иконы.
«Худо наше дело, ох и худым концом может обернуться, — снова с тоской под сердцем подумал Матвей. — В Москве аукнулось, а в Самаре откликнулось…» — Боясь, что князь Андрей вовсе уйдет в горестное молчание, спросил:
— Чего это они с тобой так-то по всей Руси метались? След твой что ли запутывали, будто лиса с курицей в зубах, уходя от гончих собак. Пристав что говорил про эти мытарства?
Князь Андрей вскинул голову, посмотрел на потемневшее давно оконце, куда еще не попадал свет луны, в раздумье покачал головой, словно соглашался с догадкой бывалого атамана:
— Вполне может статься, что правитель боится, а потому и заметает наши следы из опасения, как бы кто-нибудь не отыскал и не помог бежать из-под стражи. Но куда бежать? До литовского рубежа, где я мог бы найти убежище и помощь, надо пройти по всей Руси, а это тысячи верст от села к селу, где тебя всенепременно опознают как беглого, мигом схватят. Несбыточная мечта…
— Да, князь Андрей, спросить хочу, не было ли дознания о том, что казаки с вами были в сговоре против Годунова и приходили в кремль с оружием? Знает ли об этом правитель?
Князь Андрей вскинул брови легкая улыбка тронула его губы. Успокаивая атамана, он ответил:
— О том спроса не было. Да и кто мог сказать, что мы были в сговоре? Знал об этом только памятный тебе, Матвей, верный слуга Тихон. Да он уже ничего никому не скажет… пулей убит на подворье правителя Годунова. — Чуть подумав, добавил с тревогой в голосе: — Разве только кто из горожан видел вас в торговых рядах, а потом приметил в толпе перед крыльцом государева дворца? Но связать ваше присутствие и сговор с нами никто не сможет.
Матвей с облегчением выдохнул, успокоился.
— Ну и славно, а что нас толпой занесло в кремль — что за беда? Можно сослаться на мужицкое любопытство. Теперь, князь Андрей, насчет возможности уйти из темницкой. Как знать, быть может, ты еще и увидишь своих литовских друзей, — молитвенно сложил руки, на груди и подумал с затаенной надеждой: «Милая Марфуша! Моли Господа, чтобы вышло так, как мною думается уже не одну бессонную ночь! Только бы не отправили Симеона куда-нибудь на службу до скорой уже весны…»
Князь Андрей на последние слова атамана быстро глянул в его сторону, серые пронзительные глаза во тьме словно загорелись потаенной искрой и он одними губами прошептал:
— Что ты имеешь в виду, Матвей? Неужто есть хоть малая надежда? В чем она? Скажи, облегчи душу. Видишь же, что я ныне подобен бочке сухого пороха в ожидании роковой искры! Не оставит нас в живых треклятый Бориска, изведет весь корень князей Шуйских, чтобы не препятствовали его вожделенным мечтам примерить царскую корону! Тянет он к ней свои загребущие руки, ох как тянет!
— Есть у меня задумка, князь Андрей! Хочу познакомить тебя с одним добрым воином. Как знать, может в беседе вы и отыщете общих знакомцев, — ответил Матвей, имея в виду литовского стрелецкого голову Симеона Кольцова.
* * *
Дверь в полутемную от поздних уже сумерек горницу князя Григория Засекина открылась бесшумно, на пороге, покашливая в кулак, появился приказной дьяк Иван Стрешнев с неизменно расчесанной на два плеча бородой. На молчаливый вопрос воеводы глазами, чего, дескать, явился на ночь глядя, поклонился и доверительно сообщил:
— Есть важные вести, князь Григорий Осипович. Велишь кликнуть ярыжку Антиоха? Он оказывает, что добыл нечто такое, что именуется «словом и делом» государевым! Тут как тут, ярыжка здесь!
Князь Григорий поспешно отложил в сторону на край стола бумаги, которые только что старательно перечитывал, передвинул подальше влево от себя серебряный трехрожковый подсвечник, чтобы не мешал смотреть в сторону двери, по привычке подбил пальцами пышные усы, словно ожидал прихода знатной дамы, а не ярыжку, рукой сделал знак, призывая дьяка Ивана подойти поближе к столу.
— Что-нибудь новое о государевом ослушнике князе Шуйском? Неужто кто со стороны норовит с ним сношение завести? — спросил внешне спокойно, а на душе в который раз стало прегадко: «Кой дьявол надоумил правителя Годунова заточить князя Андрея именно в Самаре? Из ратного воеводы обратил меня в тюремного смотрителя! Ну ладно бы за воровскими казаками, которые сидят смирно и печали от них мне не будет ни в коем разе! А тут за князем, чей род ведется от Андрея Ярославича, родного брата Александра Невского! Случись какая поруха, вовек останешься с запятнанной честью! Иные князья при встрече будут лицо отворачивать с брезгливой усмешкой!» Не в силах гадать о вестях, которые принесет доверительный ярыжка, князь Григорий повелел:
