— Смотри-ка! Собака! Да ведь это уже настоящая труппа!..
В скором времени этот уголок улицы в глубине Парижа стал спальней для трех существ, объединенных одним несчастьем.
Пикуик и Кроасс проспали тяжелым сном до самого утра… К Пипо, однако, сон не шел, и он то и дело озирался по сторонам и недовольно повизгивал.
Приятели поднялись рано и увидели, как их пес, давно бодрствовавший, уже ищет себе пищу в ручье, посредством которого город освобождался от массы разнообразнейших отбросов.
Кликнув его, Пикуик и Кроасс отправились в путь и вскоре очутились у монастыря кармелиток. Это означало, что они находились почти в пригороде Парижа.
— Давай вернемся назад по улице Сен-Мартен, — сказал Кроасс.
— Минутку! Если я не ошибаюсь, мы скоро найдем кое-что на завтрак… Смотри, вот кладбище Сен-Николя и паперть монастыря кармелиток. Мне кажется, что раньше, когда я был певчим, я частенько захаживал сюда и находил за этими постройками всякие фрукты, которые прекрасно утоляют жажду и голод.
Пикуик был прав. Между улицами Сен-Мартен и Сен-Николя-де-Шан с одной стороны и тюрьмой Тампль — с другой располагался большой участок земли, занимавший почти то самое место, которое теперь находится между площадью Республики и Институтом Искусств и Ремесел, и называвшийся Полями Сен-Мартен. Зеленщики выращивали там множество овощей, крестьяне окрестных деревень сеяли зерновые. А еще в полях Сен-Мартен росли себе без присмотра несколько виноградных лоз, сливовые деревья и множество яблонь. Именно к ним, этим лозам и фруктовым деревьям, устремлял свой алчный взор Пикуик, и именно на эти сочные плоды и ягоды разевал свой большой рот Кроасс. Они перелезли через какую-то изгородь и принялись искать завтрак, на который надеялись. Там был виноград, но он еще не созрел. Зато сливы будто бы просили, чтобы ими полакомились. Пикуик наполнил свой колпак, уселся на мокрую от росы траву и принялся пожирать собранный урожай.
— Как здорово, что нам не нужна лестница, — сказал Кроасс, которому и впрямь требовалось только протянуть руку.
Заморив червячка и набив карманы сочными ягодами, Пикуик сказал:
— Давай улепетывать, кум, так как уже совсем развиднелось и нас, коли мы замешкаемся, могут застать и крепко побить какие-нибудь бедняки, привыкшие считать этот сад своим.
Через час, когда лавки были уже открыты и на улицах раздавались крики тысяч торговцев, оба горемыки оказались на Гревской площади. Эта площадь была в Париже особенно известной и всегда влекла к себе зевак либо какой-нибудь ярмаркой, либо представлением бродячих актеров, либо казнью через повешение.
На площади по обыкновению была толпа, и на этот раз даже более густая, чем обычно, ибо парижанам, горячо желающим знать, что же сделает их мессия — великий Генрих де Гиз, не сиделось в домах. К тому же в ратуше непрерывно заседали новые члены магистрата, только что названные на выборах. Кроасс был обрадован видом такого количества людей и закричал:
— Сегодня, кум, мы быстро набьем нашу мошну.
Но Пикуик грустно подвигал кончиком своего заостренного носа, что означало, что он не верил в благорасположение толпы, которую в данный момент сожжение на костре парочки безбожников повеселило бы куда больше, чем представление двух нищих бродячих актеров… Однако это не помешало ему попытаться привлечь внимание горожан, и, приставив обе руки ко рту, он стал подражать звукам трубы. Он развивал этот свой талант с давних пор и постоянно в нем совершенствовался. Тем временем Кроасс запел во всю силу голосовых связок песенку, в которой выражалась симпатия к Гизу, а Генрих III являлся предметом всяческих издевок. В песенке содержался намек на то, что король обладал манией устраивать шествия по любому поводу. Она начиналась следующим четверостишьем:
Народу объявив войну,
Разграбил ты свою страну.
Теперь же — что ты нам предложишь?
Слезами горю не поможешь!
Благодаря то ли таланту Пикуика, то ли странному голосу Кроасса, а может быть, той какофонии, которую создавал этот дуэт, вокруг приятелей немедленно образовался круг. Их худоба и чрезвычайно высокий рост были и сами по себе весьма любопытны, а если еще учесть, что песенка полностью соответствовала настроению «правоверных» католиков, то все складывалось просто замечательно.
— Горожанки, благородные девицы, маркизы и принцы, — закричал вдруг фальцетом Пикуик, — я приехал прямо из королевства турок и мавров и прямиком направляюсь к Его Величеству королю испанцев, который вместе со всем своим двором давно уже ожидает меня. Идя навстречу слезным просьбам парижан, я согласился остановиться на денек в вашем прославленном городе! (Здесь он воспроизвел звук трубы. ) А почему, — спросите вы меня, — ты остановился в нашем прославленном городе Париже? Прежде всего, — отвечу я вам, — чтобы иметь честь созерцать вблизи великого человека, слава о котором достигла сердца той пустыни, где я жил! Сказав так, должен ли я называть имя его светлости герцога де Гиза? (Последовали звуки трубы и приветственные возгласы зевак. ) А сейчас я покажу вам сказочное существо, о существовании которого никто и не подозревал до тех пор, пока я не нашел его в глубине аравийских пустынь. Это существо похоже на человека! У него есть нос, глаза, рот, как у людей, однако же оно вовсе не нашего роду-племени. Я представляю там здесь животное неизвестного вида. (Пикуик схватил растерянного Кроасса за шею. ) Это животное, благородные девицы и замечательные горожане, обладает несравненным достоинством! (Звук трубы. ) Оно не ест ни хлеба, ни мяса, ни цыпленка, ни сухой груши, ни фруктов, ни овощей, ни какой-либо другой человеческой пищи! Оно не ест даже безбожников! (Смех и аплодисменты. ) Но чем же, — спросите вы, — питается твое аравийское животное? Вы скоро это узнаете! Вы скоро это увидите! Ибо сейчас время его завтрака! Его завтрак, благородные девицы и горожане, состоит только из камней, которые он даже не просит сварить! (Дрожь любопытства. ) А на обед он хочет глотать только сырые сабли; сабли, рапиры, шпаги, алебарды — для него все хорошо, лишь бы из стали! (Трижды раздался звук трубы. ) А сколько будет стоить поприсутствовать при этом невероятном завтраке единственного в своем роде животного? Один нобель? — спросите вы. Нет! Один дукат? Тоже нет! И даже не пистоль, и даже не экю, и даже не ливр или су парижской чеканки! Вам обойдется это каждому в один обол! note 17 Итак, мы начинаем!
Кто то из горожан подобрал два-три камня и протянул их Пикуику со словами:
— Вот завтрак для твоего зверя.
Пикуик взял камни, схватил Кроасса за загривок и поднес их к его рту.
— Внимание! — закричал он.
