Читаем без скачивания Мое любимое убийство. Лучший мировой детектив - Артур Дойл

Можете себе представить, до чего мне не хотелось стоять одному, как это называется, «на стреме», и все же чудовищная ответственность, которую на меня возлагали, странным образом будоражила все мои чувства. До тех пор я был всего лишь зрителем, теперь мне предстояло стать участником, и этот новый стимул заставил меня окончательно отринуть мысли о совести и самосохранении, которые и без того уже умерли в моем сердце.

Так что я без единого звука занял наблюдательный пост в комнате над магазином. Окнами она выходила на улицу, и, на наше счастье, в числе того, что сохранили в квартире на усмотрение будущего съемщика, оказались жалюзи, причем уже опущенные. Не было ничего проще, чем стоять, глядя на улицу из-за планок, чтобы топнуть два раза, если кто-то появится, и один — когда улица снова опустеет. Звуки, что до меня доносились, были, за исключением металлического скрежета в самом начале, очень слабыми, но и они полностью прекращались, стоило мне два раза постучать носком ботинка о пол. За час, что я провел у окна, полисмен проходил мимо дома раз шесть, а человек, которого я считал сторожем у ювелиров, и того больше, и они отняли у нас тридцать с лишним минут. Один раз — но только один — у меня сердце ушло в пятки: сторож вдруг остановился и посмотрел через «глазок» в залитый светом магазин. Я ждал свистка, ждал петли или тюрьмы! Но Раффлз прилежно прислушивался к моим сигналам, и сторож пошел себе дальше, ничего не заподозрив.

Наконец и мне был подан условный сигнал. Освещая путь спичками, я спустился по широкой лестнице, затем по узенькой каменной, пересек дворик и поднялся в комнату, где Раффлз встретил меня крепким рукопожатием.

— Отлично, мальчик мой! — сказал он. — В трудную минуту ты все так же надежен и заслужил награду. Я взял на тысячу фунтов, ни на пенни меньше — все у меня в карманах. А в этом шкафчике я обнаружил кое-что еще — приличный портвейн и сигары, предназначенные для коллег бедняги Дэнби. Глотните, вам сразу полегчает. Я также выяснил, где туалет; перед уходом нужно умыться и почиститься, а то я черный, как сажа.

Железная штора была опущена, но он настоял на своем и поднял ее, чтобы я смог через стеклянную дверь по другую ее сторону полюбоваться на его работу. В магазине всю ночь горели две электрические лампы, и в их холодном белом свете я сперва ничего не заметил. Передо мной открылась вполне обычный вид: пустые витрины прилавка — слева, ряд нетронутых стеклянных шкафчиков с серебром — справа, а прямо напротив — туманный черный зрачок смотрового «глазка», который со стороны улицы сиял, как луна на театральной декорации. Витрины опустошил не Раффлз, их содержимое было упрятано в массивный сейф, который Раффлз, раз на него взглянув, решил оставить в покое. Серебром он тоже пренебрег, только выбрал для меня портсигар. Он ограничился оконной витриной из трех отделений, закрытых изнутри на ночь съемными щитами, каждый со своим замком. Раффлз снял их на несколько часов раньше положенного, и в электрическом свете изнанка гофрированной наружной шторы напоминала ребра обглоданного скелета. Все сколько-нибудь ценное исчезло с единственного участка витрины, который нельзя было увидеть сквозь «глазок», прочее пребывало в том виде, в каком было оставлено на ночь. Цепочка взломанных дверей за железной шторой, початая бутылка вина и вскрытая коробка сигар, довольно грязное полотенце в уборной, несколько сгоревших спичек и отпечатки на пыльных перилах — других следов мы после себя не оставили.[123]

— Долго ли я обдумывал? — переспросил Раффлз, когда мы неспешно шли предрассветными улицами с таким видом, будто возвращаемся с танцев. — Нет, Банни, мне это и в голову не приходило, пока я с месяц тому назад не увидел, что верхний этаж сдается внаем.

Тогда я купил в магазине пару вещиц, чтобы разведать на месте что и как. Кстати, я ведь за них так и не заплатил. Клянусь Юпитером, завтра же непременно рассчитаюсь, и если это не идеальная справедливость, значит, ее вообще не существует на свете. Первая вылазка продемонстрировала мне возможности магазина, вторая — невозможность взять его в одиночку. Так что я, можно сказать, поставил крест на своих планах, и тут появляетесь вы, из всех вечеров именно в этот, да еще в самом подходящем состоянии! Но вот мы и в Олбани. Надеюсь, камин не успел догореть, не знаю, Банни, как вы, а я продрог не хуже Китсовой совы.[124]

Возвращаясь с преступления, он еще мог думать о Китсе! Он был способен мечтать об очаге, как любой смертный. Во мне словно прорвало какую-то плотину, и понимание того, как именуется на простом английском языке наше приключение, окатило меня ледяной волной. Раффлз был взломщиком-грабителем. Я помог ему провести одно ограбление, значит, я тоже взломщик. Однако же я мог греться у его огня и смотреть, как он освобождает карманы, словно мы с ним не совершили ничего чудесного или чудовищного!

Кровь застыла у меня в жилах. Мне стало тошно. В голове у меня помутилось. Как любил я этого мерзавца! Как я им восхищался! И вот теперь эти любовь и восхищение должны обратиться в ненависть и отвращение. Я ждал перемены. Я надеялся ощутить ее в своем сердце. Но ждал и надеялся я напрасно!

Я смотрел, как он выгребает из карманов награбленное, столешница переливалась блеском сокровищ. Кольца — дюжинами, бриллианты — десятками, браслеты, кулоны, эгретки, ожерелья, жемчуг, рубины, аметисты, сапфиры и бриллианты. Везде, на всем — бриллианты, испускающие яркие лучи, они ослепляли меня — слепили! — заставляли отрицать очевидное, потому что забыть я уже не мог. Последним он извлек из внутреннего кармана не драгоценный камень, а мой собственный револьвер. И внутри меня все перевернулось. Я, вероятно, что-то сказал — и протянул руку. Как сейчас вижу Раффлза: он снова глядит на меня своим ясным взором из-под изогнутых высоких бровей. Как сейчас вижу: вот он со своей спокойной циничной усмешкой извлекает патроны, прежде чем вернуть мне оружие.

— Можешь мне не верить, Банни, — произнес он, — но я первый раз имел при себе заряженный револьвер. В общем и целом, думаю, это придает уверенности. Но случись что не так — легко оказаться в неприятном положении, даже пустить его в ход, а ведь это совсем не игрушка. Мне, правда, частенько приходило в голову, что человек, только что совершивший убийство, должен испытывать потрясающее ощущение — пока его не взяли в оборот. Да не переживай так, дружище, мне это ощущение незнакомо, и, полагаю, я его никогда не изведаю.

— Но такие дела, как сегодня… Ты ведь и раньше совершал подобное? — спросил я хриплым голосом.

— Раньше? Милый мой Банни, ты меня обижаешь! Разве я работал как новичок? Разумеется, я и раньше совершал подобное.

— Часто?

— Пожалуй, нет. По крайней мере, не настолько часто, чтобы это утратило привлекательность для меня. Честно говоря, лишь тогда, когда позарез нужны были деньги. Слышал про бриллианты Тимблби? Так вот, это было мое последнее дело — и не так уж много я на нем выручил. Можно еще припомнить маленькое дельце на яхте Дормера в Хенли. Это тоже моя работа, какая уж есть. Пока что мне ни разу не удавалось сорвать по-настоящему крупный куш, когда сорву — завяжу.

Я прекрасно помнил оба дела — и подумать только, их совершил он! Невероятно, непостижимо, в голове не укладывалось. Но тут мой взгляд вернулся к столу, к бесконечному искрометному блеску, и неверию пришел конец.

— Как случилось, что ты взялся за это? — спросил я. Любопытство перебороло во мне изумление, а жгучий интерес к его промыслу постепенно перешел в столь же жгучий интерес к самому Раффлзу.

— А-а, долгая история, — ответил он. — Это случилось в колониях, когда я выезжал туда играть в крикет. Сейчас нет времени подробно все излагать, но я тогда очутился в таких же клещах, как вы сегодня, а другого выхода не было. Я искренне верил, что это в первый и последний раз, но, что называется, попробовал вкус крови, и со мною все было кончено. К чему работать, когда можно красть? К чему тянуть однообразную противную лямку, когда можно получить острые ощущения, приключения, риск и обеспеченное существование — все разом? Разумеется, это очень дурно, но не всем же быть высокоморальными, а распределение богатства порочно уже само по себе. Кроме того, этим занимаешься не все время. Мне надоело повторять это самому себе, но в этом — глубокая правда. Мне лишь хотелось бы знать, придется ли тебе по вкусу эта жизнь так же, как и мне.

— Мне по вкусу?! — воскликнул я. — Только не мне! Для меня это не жизнь. Одного раза достаточно!

— Значит, в другой раз ты не согласишься мне помочь?

— И не проси, Раффлз. Ради всего святого, не проси!

— Однако же ты заявлял, что для меня готов на все? Ты сам предлагал мне выбрать преступление! Но я еще тогда понял, что в тебе говорила запальчивость. Сегодня ты меня выручил, и этого мне вполне достаточно, видит Бог. Допускаю, я неблагодарен, неразумен и все прочее. Мне следовало бы поставить на этом точку. Но из всех людей, Банни, мне подходишь только ты, и никто другой! Вспомни, как хорошо сегодня все вышло. Без сучка без задоринки! Сами видишь, в этом нет ничего ужасного, и не будет, если мы станем напарниками.