машины, мануфактуру, утварь, предметы крашения создавал соревнование между русской и иностранной, главным образом немецкой, промышленностью, которая выбрасывала на русский рынок растущее количество дешевых товаров. Иностранный дешевый товар достигал русской деревни и способствовал быстрому повышению хозяйственного и бытового уровня.
Этот стихийный рост отражался и на доходе казны. С 1200 миллионов в начале царствования бюджет достиг 3,5 миллиардов[189]. Из этой суммы более половины приходилось на доходы от винной монополии и от железных дорог. Год за годом сумма поступлений превышала сметные исчисления; государство все время располагало свободной наличностью. За десять лет (1904–1913) превышение обыкновенных доходов над расходами составило свыше двух миллиардов рублей. Золотой запас Гос. банка с 648 миллионов (1894 г.) возрос до 1604 миллионов (1914 г.).
Бюджет возрастал без введения новых налогов, без повышения старых, отражая стихийный рост народного хозяйства. Увеличение оборота железных дорог, спроса на спиртные напитки, на сахар, на табак, рост поступлений от промыслового налога, от таможенных пошлин – все это не означало увеличения налогового бремени, т. к. общий народный доход возрос в гораздо большей пропорции, нежели бюджет.
Протяжение железных дорог, как и телеграфных проводов, более чем удвоилось. Удвоился и речной флот – самый крупный в мире[190].
Русская армия возросла приблизительно в той же пропорции, как и население: к 1914 г. она насчитывала 37 корпусов (не считая казаков и нерегулярных частей), с составом мирного времени свыше 1 300 000 человек. После японской войны армия была основательно реорганизована.
Начальник германского главного штаба ген. ф. Мольтке в докладе на имя статс-секретаря по иностранным делам ф. Ягова писал (24. II. 1914), так оценивая результаты реформ, проведенных в русской армии за период 1907–1913 гг.: «Боевая готовность России со времени Русско-японской войны сделала совершенно исключительные успехи и находится ныне на никогда еще не достигавшейся высоте. Следует в особенности отметить, что она некоторыми чертами превосходит боевую готовность других держав, включая Германию: а именно, устранением зимнего периода военной слабости вследствие задержания призывных под знаменами впредь до окончания подготовки рекрутов; частыми проверками всего мобилизационного аппарата путем пробных мобилизаций; возможностью необыкновенного ускорения мобилизации при помощи периода подготовки к войне».
Генерал ф. Мольтке также подчеркивал, что благодаря переводу нескольких корпусов из западной пограничной области в глубь страны (мера эта вызвала, как известно, некоторую тревогу во Франции в 1910 г.) Россия получила большую свободу развертывания: «В то время как раньше боевые силы, предназначенные против Австрии и против Германии, были зафиксированы заранее, и перемещение центра тяжести в ту или другую сторону было сопряжено с большими трудностями, теперь образована центральная армия из войск Московского и Казанского округов, которая может быть двинута, куда потребуется».
Русский флот, так жестоко пострадавший в японскую войну, возродился к новой жизни, и в этом была огромная личная заслуга государя, дважды преодолевшего упорное сопротивление думских кругов. Четыре дредноута были почти готовы в Балтийском море; четыре сверхдредноута строились в петербургских верфях[191]. В Черном море строились три дредноута, из них первый близился уже к окончанию[192].
Из судов старого типа имелось в Балтийском море восемь броненосцев и бронированных крейсеров, в Черном море – семь броненосцев. Строились также легкие крейсера, миноносцы, подводные лодки. За исключением нескольких малых судов, весь новый русский флот строился на русских верфях (в С.-Петербурге и в Николаеве).
Происходящую в России перемену отмечали иностранцы. В конце 1913 г. редактор Economiste Europien, Эдмон Тэри, произвел по поручению двух французских министров обследование русского хозяйства. Отмечая поразительные успехи во всех областях, Тэри заключал: «Если дела европейских наций будут с 1912 по 1950 г. идти так же, как они шли с 1900 по 1912 г., Россия к середине текущего века будет господствовать над Европой, как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении[193].
Исследователи аграрной реформы – датчанин Вит-Кнудсен (в 1913 г.) и немец Прейер (в марте 1914 г.) отмечали успехи закона 9 ноября, «переворота, не отстающего по своему значению от освобождения крестьян». «Это было смелое начинание, своего рода скачок в неизвестность, – писал Прейер. – Это был отказ от старой основы с заменой чем-то неиспытанным, неясным. Столыпин взялся с решимостью и отвагой за эту великую задачу, и результаты показали, что он был прав»[194].
Морис Бэринг, известный английский писатель, проведший несколько лет в России и хорошо ее знавший, писал в своей книге: «Основы России» (весной 1914 г.): «Не было, пожалуй, еще никогда такого периода, когда Россия более процветала бы материально, чем в настоящий момент, или когда огромное большинство народа имело, казалось бы, меньше оснований для недовольства». Бэринг, наблюдавший оппозиционные настроения в обществе, замечал: «У случайного наблюдателя могло бы явиться искушение воскликнуть: да чего же большего еще может желать русский народ?» Добросовестно изложив точку зрения интеллигентских кругов, Бэринг отмечает, что недовольство распространено гл. обр. в высших классах, тогда как «широкие массы, крестьянство в лучшем экономическом положении, чем когда-либо… то, что верно в отношении крестьян, верно в известной мере в отношении остальных слоев населения. Оно в настоящий момент процветает, и причины его недовольства не настолько остры и сильны, не настолько обильны, чтобы температура этого недовольства поднялась до точки кипения».
О материальной стороне говорили больше всего, т. к. она резче бросалась в глаза. Но, быть может, еще существеннее был сдвиг, происшедший в области народного образования.
«Снова более и более выпукло выступает одна знаменательная черта, – писал в «Вестнике Европы» (1913.XI) б. лидер фракции трудовиков в Первой Думе И. Жилкин, – стихийно растет дело народного образования. Неслышно, почти неуследимо (гл. обр. потому, что на поверхности громыхают события, сегодня волнующие нас досадой, раздражением, ожиданием, а завтра сменяющиеся такими же скучными и дутыми явлениями и быстро забываемые) совершается громадный факт: Россия из безграмотной становится грамотной… Вся почва громадной российской равнины как бы расступилась и приняла в себя семена образования – и сразу на всем пространстве зазеленела, зашелестела молодая поросль».
О росте народного образования свидетельствуют следующие цифры: к 1914 г. расходы государства, земства и городов на народное образование составляли около 300 миллионов рублей[195] (в начале царствования – около 40 миллионов). Докладчик по смете министерства народного просвещения в Гос. думе Е. П. Ковалевский указал (6.IV.1914), что к 1 января 1915 г. всеобщее обучение будет достигнуто в 51 уезде, к 1920 г. – в 218 уездах (всего в России было около 800 уездов). Число учащихся к 1 января 1912 г. уже превышало 8 миллионов (около 5 проц. населения)[196].
По данным Е. П. Ковалевского[197], число учащихся в высших учебных заведениях достигало в 1914 г. 80 000 человек (в том числе 40 000 в университетах); в средних учебных заведениях было свыше 700 000 учащихся, в ремесленных и низших технических училищах – около 50 000. По настоянию Третьей Гос. думы был принят
