Сирокко подумала, что она сейчас, наверное, последняя из людей, кто видел настоящую живую корриду. Мама сводила ее туда еще юной девочкой незадолго до того, как их изгнали из Испании, последней страны, которая их допустила.
Мама Сирокко считала, что не следует закрывать ребенку глаза на грубость и уродство окружающего мира. Она не одобряла корриды — которая несколькими десятилетиями раньше стала, с подачи движения «Спасем китов», проблемой политической, — но считала, что это станет интересным воспитательные опытом. Сирокко была дитя войны, дитя изнасилования, а ее мама, жесткая, полагающаяся только на себя женщина, после срока, проведенного в арабском исправительно-трудовом лагере, обзавелась некоторыми странностями.
Коррида стала для Сирокко одним из самых ярких воспоминаний детства.
Немногие представления могут похвастаться такой красочностью. Наряд матадора россыпью искр так просто не назовут.
Сирокко завороженно наблюдала, как конники подъезжают к могучему быку и всаживают ему в спину свои копья. До сих пор она помнила, как по бокам быка стекала ярко-алая кровь. К тому времени, когда на арену вышел матадор, бык уже представлял собой жалкое зрелище: ошеломленный, сбитый с толку и озверевший настолько, что готов был бросаться на все, что движется.
И тут к нему подступил ссыкливый матадоришка. Нагло выставляя напоказ все свое мачо, весь свой мужской шовинизм, он играл с животным, раз за разом дурача его своей магической мулетой. Матадор поворачивался спиной к быку, пока тот стоял, одуревший от боли и неспособный понять, почему вдруг весь мир обратился против него, да еще в такой садистско-изощренной манере. Сирокко хотелось как-то отделиться от толпы. Она ненавидела толпу. Ей до смерти хотелось увидеть, как бык порвет этого матадора от мохнатых яиц до бритого подбородка. Девочка бешено бы рукоплескала, когда кишки ублюдка задымились бы под жарким испанским солнцем.
Но все вышло иначе. Победил плохой малый. Вонючий гад повернулся лицом к полумертвому быку и всадил меч ему в сердце. Потом он под оглушительные аплодисменты гордо зашагал прочь. Будь у Сирокко в тот момент ружье с оптическим прицелом и умей она с ним обращаться, вонючий гад стал бы вдобавок и дохлым. А так ее просто вырвало.
Теперь же она сама собралась выступить в ролы матадора.
Впрочем, прежде чем погрузиться в бездну самоненавистничества, ей следовало уяснить для себя две вещи. Во-первых, Гея никак не была каким-нибудь тупым «торо». Не беспомощна, не невинна и не глупа.
А во-вторых, Сирокко выходила на бой не забавы ради. И при любом разумном подсчете все преимущества оказывались у Геи.
Человеку, ничего не сведущему в корриде, на первый взгляд тоже могло показаться, что все преимущества у быка. Но стоило только все проанализировать, пронаблюдать за приготовлениями и сопоставить разум быка и разум матадора, как сразу становилось ясно, что только самый безмозглый матадор подвергает себя какой-то реальной опасности. Он немного забавлялся с усталым животным, убивал его... и дурачил всех, кому казалось, что на арене происходит нечто славное и отважное, а не подлое и трусливое.
Принцип, однако, остался тот же. Сирокко намеревалась сбить Гею с толку и все время держать ее в этом состоянии: одуревшей от боли, постоянно следящей за ярко-красной мулетой, не понимающей, почему от ее рогов никакого толку... и вонзить меч, когда Гея окажется умственно и эмоционально истощена.
Итак, первая часть представления закончилась. Слова в небе, громкая музыка. Гея еще и сама помогла с фейерверками.
— Помни, — в последнее их свидание сказала Габи. — Во многих отношениях Гея умственно регрессировала примерно до пятилетнего возраста. Она обожает зрелища. Именно они больше всего привлекли ее в кинофильмах. Здесь, помоги нам Боже, кроется главная причина, почему она начала войну. Устрой ей славное зрелище, Рокки, а уж я позабочусь об остальном. Но ни на миг не забывай, что детоподобна лишь некоторая ее часть. В остальном она всегда будет настороже. Будет готова к фокусам. Правда, она не знает, что откуда последует. И не подозревает, насколько мы обо всем осведомлены. Всякий раз, как ты на нее пойдешь, все должно выглядеть натурально.
Держа все это в голове, Сирокко велела съемочной группе убраться с дороги, выступила чуть вперед, сложила руки на груди и призвала Нацу.
Земля под Геей выгнулась. Балансируя руками, она отшатнулась на несколько метров, затем повернулась и с изумлением стала наблюдать, как взрывается шоссе Двадцати Четырех Каратов.
Взрыв, впрочем, вышел какой-то волнистый — его путь проходил от места на полдороге к Таре до того места, где стояла сама Гея. Твердые золотые кирпичи и комья почвы полетели во все стороны — а потом какая-то гигантская петля обвила ее лодыжку.
Поваленная на землю, Гея тупо уставилась на голову Налы — жемчужно-белую, чешуйчатую, поднявшуюся в небо метров на триста.
«Монти Анаконда», — подумала она и покатилась прочь.
Крис и Адам наблюдали с балкона Тары.
— Кинг Конг! — заверещал Адам.
Крис тревожно на него взглянул. Мальчик, похоже, был в восторге.
Змея быстро обвила Гею своими массивными кольцами. А Гея катилась. Она так славно раскатилась, что начисто снесла три киносъемочных павильона, прежде чем сумела встать на ноги. Вдобавок прикончила сотни статистов. Те, кто видел, как она встает, не могли поверить своим глазам. Из-под мощных колец виднелась только ступня и часть другой ноги.
Затем высвободилась рука.
Стало слышно, как трещат кости. Всем было ясно, что кости трещат не у змеи. Высоко подняв голову, Наца бесстрастно смотрела на свою жертву. Давненько не попадалась ей добыча столь роскошная. Геффалумпы уже надоели. Даже не убегают.
Высвободилась другая рука. Обе руки принялись шарить, нащупали петлю и потянули.
Змеи не имеют выражения лиц. Почти все, что они делают, — это разевают пасть, моргают и высовывают язык. Наца принялась бить хвостом.
Гея, по-прежнему ослепленная, доковыляла до стены. Стукнувшись об нее, она, похоже, решила, что это удачная мысль. И отошла стукнуться снова. Верхние три метра стены обрушились. Гея еще раз в нее врезалась.
Некоторые кольца Нацы обмякли. Стала заметна Геина макушка. По-прежнему слышался громкий хруст. Кости Геи трещали, как бамбук. Более гибкие кости Нацы трещали, как толстые жердины.
Гея принялась нашаривать голову змеи. Наца подскочила, закачалась и еще сильнее сжала кольца. Под жутким нажимом затрещала целая бамбуковая роща.
Затем Гея оказалась на верху стены. И принялась отдирать от себя змею — по десять метров за один рывок. Те куски, которые она отрывала, уже не двигались.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
