сказал: "Они противятся всему, что я делаю, даже если это делается с намерением помочь им".
Стремясь к посредничеству, Харрисон организовал выступление Рузвельта на заседании Американской ассоциации банкиров в Вашингтоне. На встрече присутствовали Ламонт и Паркер Гилберт, что стало первым случаем присутствия партнеров Morgan на заседании АБА. Попытка посредничества только усугубила ситуацию. Джексон Рейнольдс из Первого национального банка Нью-Йорка выступил с программной речью, в которой восхвалял Рузвельта. Но когда выяснилось, что Рузвельт сам проверял эту речь, банкиры почувствовали себя обманутыми, и перемирие между "Новым курсом" и банкирами было прекращено. Обе стороны ушли в горькое противостояние.
Пожалуй, самая изощренная атака на дом Моргана была предпринята теми, кто добивался изменений в Федеральной резервной системе. Малозаметное положение закона Гласса-Стиголла запрещало ФРС Нью-Йорка вести переговоры с иностранными банками. Это был ответ Вашингтона на тщательно продуманное попустительство Бену Стронгу и Монти Норману - отношения, столь важные для Дома Моргана. Безобидная на первый взгляд мера стала одним из самых грубых шагов Вашингтона против банка.
В 1934 г. молодой банкир из штата Юта Марринер Стоддард Экклз консультировал администрацию Рузвельта по вопросам пересмотра Закона о Федеральной резервной системе. Экклз хотел ослабить ФРС Нью-Йорка и передать власть Федеральному резервному совету в Вашингтоне, чтобы устранить из системы влияние банкиров с Уолл-стрит. Леффингвелл был особенно возмущен этим шагом, поскольку винил в крахе 1929 г. вмешательство вашингтонского совета в работу ФРС Нью-Йорка, которая хотела повысить процентные ставки и остановить спекуляцию. Джордж Харрисон попытался собрать достаточное количество консервативных сенаторов, чтобы отклонить Закон о банковской деятельности 1935 г., но его усилия оказались тщетными. В соответствии с законом Экклза окружные банки потеряли значительную часть своей автономии; власть теперь принадлежала совету из семи человек в Вашингтоне. Два символических шага, подчеркивающих новую независимость ФРС, привели к тому, что секретарь Казначейства был выведен из состава совета, а ФРС, которая до этого работала в помещениях Казначейства, получила собственное здание.
Позже Экклз попытался ввести Паркера Гилберта в состав реорганизованного правления ФРС, но партнеры Моргана отвергли этот шаг как поблажку, понимая, что теперь ФРС подчиняется новым политическим хозяевам. Во многом реформы Экклза запоздало достигли целей прогрессивных сторонников ФРС, которые хотели, чтобы американский центральный банк сдерживал власть Уолл-стрит. Отказ республиканцев от международной роли в 1920-х годах позволил Бену Стронгу и дому Моргана подорвать это намерение. Теперь, более двадцати лет спустя, призрак денежного треста был окончательно изгнан.
Среди банков Уолл-стрит ни один не мучился больше, чем Дом Моргана, над тем, что выбрать - депозитный или инвестиционный банкинг. Он отложил принятие окончательного решения до лета 1935 года. К тому времени он уже год как был юридически лишен возможности работать с ценными бумагами. Картер Гласс, обеспокоенный недостатком промышленных выпусков на Уолл-стрит, внес поправку в предложенный Закон о банковской деятельности 1935 года, которая возвращала депозитным банкам ограниченные полномочия по работе с ценными бумагами. Партнеры возлагали на эту поправку свои последние надежды.
Джордж Уитни, возглавлявший отдел корпоративного андеррайтинга, испытывал все большее давление, требуя проинформировать клиентов Morgan о решении банка. В условиях снижения процентных ставок многие компании хотели вернуть погашенные облигации по более низким ставкам. Они постоянно спрашивали Уитни, что делать. В конце июля Чарльз Митчелл, бывший председатель правления Национального городского банка, а ныне партнер компании Blyth and Company, обнаружил, что Уитни все еще надеется на отмену закона Гласса-Стиголла в последнюю минуту. "Я думаю, что они ждут... чтобы узнать, пройдет ли поправка об андеррайтинге в банковском законопроекте, - сказал Митчелл своему партнеру, - и в отношении этого они настроены более оптимистично, чем раньше". В конце августа банковская поправка попала в конференц-комитет Палаты представителей и Сената. Однако президент Рузвельт, обрушив свой кулак в последнем ударе на Дом Моргана, вмешался, чтобы зарубить эту поправку. Он отказался рассматривать любые модификации закона Гласса-Стиголла.
Словно не желая смотреть правде в глаза, Джек продолжал уверять Тедди Гренфелла, что поправка будет принята. Однако загадочные события на рынке произведений искусства в начале 1935 г. выдали его скрытый пессимизм. Ссылаясь на налоги на наследство и желание привести в порядок свое имущество, Джек продал шесть великолепных картин за 1,5 млн. долл. Фрицу Тиссену, немецкому сталелитейному магнату, достался портрет Джованны Тор-набуони работы Доменико Гирландаджо, а Метрополитен-музей получил триптих Фра Филиппо Липпи и "Анну Австрийскую" Рубенса. Через лондонский аукцион Christie's Джек выставил на торги семь ящиков с желанными миниатюрами, собранными за тридцать лет. В гнетущую июльскую жару, с медсестрой на случай обморока, Christie's продал портрет Ганса Гольбейна Младшего, золотую подвеску с профилем королевы Елизаветы и другие раритеты. Только проницательные комментаторы в прессе связывали эту внезапную потребность в деньгах с предстоящим решением относительно дома Морганов. Как показал опыт, полученный после смерти отца, Джек был готов безжалостно сократить свою коллекцию произведений искусства, если бы потребовалось сохранить капитал банка.
Прежде чем J. P. Morgan and Company приняла решение, в июне 1934 г. было разработано новое соглашение с Morgan Grenfell, чтобы соответствовать требованиям закона Гласса-Стиголла. Британский дом стал компанией с ограниченной ответственностью, в которой нью-йоркская фирма владела одной третью акций. Это было сделано для того, чтобы оградить новый коммерческий банк J. P. Morgan and Company от работы с британскими ценными бумагами, что было предпочтительно и для Банка Англии. Нью-Йорк теперь выступал в роли пассивного инвестора. "Это была определенно ситуация "руки прочь", - отметил Тим Коллинз, впоследствии председатель совета директоров Morgan Grenfell. Между 23 Wall и 23 Great Winchester сохранились близкие, родственные отношения, и лондонская газета Times назвала это лишь "небольшим техническим изменением". Однако для фирмы, которая всегда подчинялась Нью-Йорку, это изменение означало новый уровень британской автономии. Кроме того, это произошло в тот момент, когда Сити уже не мог размещать огромные иностранные займы, как это было до войны, за исключением Британской империи. Морган Гренфелл и другие лондонские торговые банки вместо этого сосредоточились на работе с ценными бумагами и слияниями для отечественных компаний.
В августе 1935 года Том Ламонт собрал на своей островной ферме у побережья штата Мэн руководителей компании J. P. Morgan. В состав группы входили партнеры Моргана - Леффингвелл, Уитни, С. Паркер Гилберт и Гарольд Стэнли, а также Лансинг Рид из Davis, Polk, and Wardwell. На этом секретном совещании Дом Моргана принял бесповоротное решение остаться депозитным банком и выделить из него инвестиционный банк Morgan Stanley. Протоколов этого совещания не сохранилось, что оставляет без ответа ряд важнейших вопросов. Почему Морган, не имеющий аналогов среди андеррайтеров, выбрал
