Ко времени, когда Филип осуществил свой побег с Покассета, его положение стало отчаянным. Силы его в постоянных схватках поредели, и истощились почти все ресурсы. В ту пору превратностей судьбы он обрел верного друга в лице Конанчета, верховного вождя всех наррагансетов. Тот был сыном и наследником Миантонимо, великого сахема, который, как уже говорилось, достойно отведя от себя обвинения в заговоре, был тайно казнен по наущению поселенцев. «Он унаследовал, — говорит древний хронист, — всю отцовскую гордость и надменность, так же как и его злобу к англичанам»; однако он конечно же унаследовал и нанесенные отцу оскорбления и обиды и стал законным мстителем за его убийство. И хотя Конанчет воздерживался от активной роли в этой безнадежной войне, он принял Филипа с его расстроенными силами в распростертые объятия, оказав ему самый радушный прием и поддержку. Тотчас же это навлекло на него враждебность англичан, и было решено нанести удар, способный привести к гибели обоих сахемов. В связи с этим значительные силы были собраны в Массачусетсе, Плимуте и Коннектикуте и посланы в край наррагансетов в середине зимы, когда болота, замерзшие и голые, можно довольно легко преодолеть и когда те не смогут послужить для индейцев укрытием, а для врага — неодолимой преградой.
Отвечая на нападение, Конанчет отвел большую часть своих сил вместе со стариками, немощными, женщинами и детьми в хорошо защищенную крепость; туда он вместе с Филипом созвал свои отборные силы. Эта крепость, представлявшаяся индейцам неприступной, была расположена на возвышенном холме либо на чем-то вроде острова, размером в шесть-семь акров, посреди болот; она была воздвигнута с искусством и разумением, превышающим обычные в индейских укреплениях, и свидетельствовала о военном гении этих двух вождей.
Следуя за индейцем-отступником, англичане пробились сквозь декабрьские снега к этой твердыне и обрушились на гарнизон внезапно. Схватка была жестокой и бурной. Первый натиск нападающих был отброшен, и несколько храбрейших офицеров при штурме крепости пали с оружием в руках. Нападение возобновилось с большим успехом. Были возведены ложементы238, и индейцев стали оттеснять с одного рубежа на другой. Сражаясь с яростью отчаяния, они отстаивали свою территорию дюйм за дюймом. Большая часть их ветеранов была разнесена в куски, и после длительной и кровавой битвы239 Филип и Конанчет с горсткой уцелевших воинов, отступив от форта, нашли убежище в зарослях окружающих лесов.
Победители подожгли вигвамы и форт; вскоре все заполыхало в огне; многие старики, женщины и дети погибли в пламени. Это последнее злодеяние сломило даже стоицизм дикарей. Соседние леса отозвались воплями ярости и отчаяния воинов, спасшихся бегством, наблюдавших уничтожение своих жилищ и слышавших предсмертные крики своих жен и младенцев. «Сожжение вигвамов, — сообщает писатель-современник, — вопли и крики женщин и детей и вопли воинов представляли самую ужасную и впечатляющую сцену, тронувшую некоторых солдат». Тот же автор осторожно добавляет: «Они впали в глубокое сомнение — тогда, как и впоследствии, — настойчиво вопрошая, согласуется ли сожжение врагов заживо с человеколюбием и великодушием евангельского духа?»240
Судьба храброго и великодушного Конанчета заслуживает особого упоминания: последняя страница его жизни являет один из благороднейших предметов индейского величия.
Лишившись военных сил и запасов в этом единственном поражении, но верный своему союзнику, как и злосчастному делу, с которым себя связал, он отверг все предложения о мире взамен на выдачу Филипа и его сторонников и объявил, что «лучше станет сражаться до последнего человека, нежели сделается прислужником англичан». Когда дом его был разрушен, край опустошен и подвергнут разорению вторгшимися завоевателями, он вынужден был уйти к берегам Коннектикута; там он назначил место встречи для всех индейских племен Востока и разорил несколько английских поселений.
Ранней весной он отправился в опасную экспедицию всего лишь с тридцатью отборными воинами, чтобы проникнуть в Сиконк, поблизости от Маунт-Хоупа, с целью раздобыть кукурузных семян для посева, на поддержание своего войска. Этот маленький дерзкий отряд незамеченным миновал земли пикодов и находился в центре земель наррагансетов, отдыхая в вигвамах близ реки Потакет, как вдруг был подан сигнал о приближении врага. Имея под рукой всего семерых мужчин, Конанчет направил двоих на вершину соседнего холма, чтобы разведать, куда продвигается неприятель.
Охваченные паникой при появлении отряда англичан и индейцев, приближавшихся в быстром темпе, они промчались мимо своего вождя, не уведомив его об опасности. Тогда он отправил еще одного лазутчика, и с тем же результатом. Он отправил еще двоих, один из которых, поспешая назад в смятении и ужасе, сообщил ему, будто вся английская армия гонится за ним по пятам. Вождь попытался спастись, огибая холм, но был обнаружен, и в погоню за ним бросились наиболее проворные враждебные индейцы и быстрейшие из англичан. Заметив, что ближайший преследователь нагоняет, он сбросил сначала свое одеяло, затем подбитый серебром камзол и пояс из вампума, по которому враги узнали Конанчета и удвоили свое рвение.
В конце концов, войдя в реку, он поскользнулся на камне и упал, погрузившись в воду так глубоко, что замочил полку своего ружья. Это происшествие повергло его в такое отчаяние, что, как он позже признался, «сердце и нутро будто перевернулись, и, обессилев, он уподобился гнилой ветке».
Он оказался до того потрясен, что, будучи схвачен у реки индейцем пикодом, не оказал никакого сопротивления, хотя это был человек сильный телом и духом. Но, превратившись в пленника, он вернул себе гордость духа; с этого момента мы обнаруживаем, в пересказах, оставленных его врагами, исключительно свидетельства возвышенного и благородного героизма. Будучи спрошен о чем-то ближайшим из англичан, не достигшим и двадцати двух лет, гордый воин, глядя с величественным презрением в лицо юноши, ответил: «Ты всего лишь ребенок, и тебе не понять военных дел; пусть придет твой брат либо вождь — ему я отвечу».
Хотя ему неоднократно делались предложения сохранить жизнь в обмен на сдачу вместе со всем племенем в руки англичан, он отвергал их с презрением и не передал ни одного предложения такого рода обширному кругу своих подданных, пояснив, что знает: никто не согласится на это. На упреки в том, что он подорвал доверие белых людей, что хвастал, будто не предаст никого из вампаноа, ни даже ногтя вампаноа, что угрожал, будто станет жечь англичан живьем в собственных домах, он не удосужился оправдываться, ответствуя с едкостью, что столь же резко за войну выступают и другие и что «он не желает больше ничего подобного слышать».
