влаге.
Пред нами стягивается на свое урочное место компания старогородских купальщиков, которые издавна обыкновенно встречаются здесь таким образом каждое утро погожего летнего дня и вместе наслаждаются свежею, утреннею ванной. Посмотрим на эту сцену.
Первый сбросил с себя свою простыню белый лекарь, через минуту он снял и второй свой покров, свою розовую серпянковую сорочку, и вслед за тем, шибко разбежавшись, бросился кувырком в реку и поплыл к большому широкому камню, который возвышался на один фут над водой на самой средине реки. Этот камень действительно был центром их сборища.
Лекарь в несколько взмахов переплыл пространство, отделявшее его от камня, вскочил на гладкую верхнюю площадь камня и, захохотав, крикнул:
– Я опять прежде всех в воде! – И с этим лекарь гаркнул Ахилле: – Плыви скорей, фараон! Видишь ли ты его, чертушку? – опять, весело смеясь, закричал он исправнику и снова, не ожидая ответа от ротмистра, звал уже Пизонского, поманивая его тихонько, как уточку: – Гряди, плешиве! гряди, плешиве!
Меж тем к исправнику, или уездному начальнику, который не был так проворен и еще оставался на суше, в это время подошла Фелисата: она его распоясала и, сняв с него халат, оставила в одном белье и в пестрой фланелевой фуфайке.
Так этот воин еще приготовлялся к купанью, тогда как лекарь, сидя на камне и болтая в воде ногами, вертелся во все стороны и весело свистал и вдруг неожиданно так громко треснул подплывшего к нему Ахиллу ладонью по голой спине, что тот даже вскрикнул, не от удара, а от громогласного звука.
– За что это так громко дерешься? – воскликнул дьякон.
– Не хватай меня за тело, – отвечал лекарь.
– А если у меня такая привычка?
– Отвыкай, – отозвался снова, громко свистя, лекарь.
– Я и отвыкаю, да забываюсь.
Лекарь ничего не ответил и продолжал свистать, а дьякон, покачав головой, плюнул и, развязав шнурочек, которым был подпоясан по своему богатырскому телу, снял с этого шнурочка конскую скребницу и щетку и начал усердно и с знанием дела мыть гриву своего коня, который, гуляя на чембуре, выгибал наружу ладьистую спину и бурливо пенил коленами воду.
Этот пейзаж и жанр представляли собою простоту старогородской жизни, как увертюра представляет музыку оперы; но увертюра еще не окончена.
Глава седьмая
На левом берегу, где оставался медлительный градоначальник, кучер Комарь разостлал ковер, утвердил на нем принесенную скамейку, покачал ее вправо и влево и, убедясь, что она стоит крепко, возгласил:
– Садитесь, Воин Васильевич; крепко!
Порохонцев подошел поспешно к скамье, еще собственноручно пошатал ее и сел не прежде, как убедясь, что скамья действительно стоит крепко. Едва только барин присел, Комарь взял его сзади под плечи, а Комарева жена, поставив на ковер таз с мочалкой и простыней, принялась разоблачать воинственного градоначальника. Сначала она сняла с него ермолку, потом вязаную фуфайку, потом туфли, носки, затем осторожно наложила свои ладони на сухие ребра ротмистра и остановилась, скосив в знак внимания набок свою голову.
– Что, Фелиси, кажется, уже ничего: кажется, можно ехать? – спросил Порохонцев.
– Нет, Воин Васильевич, еще пульсы бьются, – отвечала Фелисата.
– Ну, надо подождать, если бьются: а ты, Комарь, бултыхай.
– Да я бултыхну.
– Ты бултыхай, братец, бултыхай! Ты оплыви разок, да и выйди, и поедем.
– Не был бы я тогда только, Воин Васильевич, очень скользкий, чтобы вы опять по-анамеднешнему не упали?
– Нет, ничего; не упаду.
Комарь сбросил с себя, за спиной своего господина, рубашку и, прыгнув с разбегу в воду, шибко заработал руками.
– Ишь как лихо плавает твой Комарище! – проговорил Порохонцев.
– Отлично, – отвечала Комариха, по-видимому нимало не стесняясь сама и не стесняя никого из купальщиков своим присутствием.
Фелисата, бывшая крепостная девушка Порохонцева, давно привыкла быть нянькой своего больного помещика, и в ухаживаниях за ним различие пола для нее не существовало. Меж тем Комарь оплыл камень, на котором сидели купальщики, и, выскочив снова на берег, стал спиной к скамье, на которой сидел градоначальник, и изогнулся глаголем.
Воин Васильевич взлез на него верхом, обхватился руками за шею и поехал на нем в воду. Ротмистр обыкновенно таким образом выезжал на Комаре в воду, потому что не мог идти босою ногой по мелкой щебенке, но чуть вода начинала доставать Комарю под мышки, Комарь останавливался и докладывал, что камней уж нет и что он чувствует под ногами песок. Тогда Воин Васильевич слезал с его плеч и ложился на пузыри. Так было и нынче: сухой градоначальник лег, Комарь толкнул его в пятки, и они оба поплыли к камню и оба на него взобрались. Небольшой камень этот, возвышающийся над водой ровною и круглою площадью фута в два в диаметре, служил теперь помещением для пяти человек, из коих четверо: Порохонцев, Пизонский, лекарь и Ахилла – размещались по краям, усевшись друг к другу спинами, а Комарь стоял между ними в узеньком четырехугольнике, образуемом их спинами, и мыл голову своего господина, остальные беседовали. Пизонский, дергая своим кривым носом, рассказывал, что, как вчера смерклось, где-то ниже моста в лозах села пара лебедей и ночью под дождичек все гоготали.
– Лебеди кричали – это к чьему-то прилету, – заметил Комарь, продолжая усердно намыливать баринову голову.
– Нет, это просто к хорошему дню, – ответил Пизонский.
– Да и кому к нам прилететь? – вмешался лекарь. – Живем как кикиморы, целый век ничего нового.
– А на что нам новое? – ответил Пизонский. – Все у нас есть; погода прекрасная, сидим мы здесь на камушке, никто нас не осуждает; наги мы, и никто нас не испугает. А приедет новый человек, все это ему покажется не так, и пойдет он разбирать…
– Пойдет разбирать, зачем они голые сидят? – фамильярно перебил Комарь.
– Спросит: зачем это держат такого начальника, которого баба моет? – подсказал лекарь.
– А ведь и правда! – воскликнул, тревожно поворотясь на месте, ротмистр.
Комарь подул себе в усы, улыбнулся и тихо проговорил:
– Скажет: зачем это исправник на Комаре верхом ездит?
– Молчи, Комарище!
– Полюбопытствуют, полюбопытствуют и об этом, – снова отозвался кроткий Пизонский, и вслед за тем вздохнул и добавил: – А теперь без новостей мы вот сидим как в раю; сами мы наги, а видим красу: видим лес, видим горы, видим храмы, воды, зелень; вон там выводки утиные под бережком попискивают; вон рыбья мелкота целою стаей играет. Сила господня!
Звук двух последних слов, которые громче других произнес Пизонский, сначала раскатился по реке, потом еще раз перекинулся на взгорье и, наконец, несколько гулче отозвался на Заречье. Услыхав эти переливы, Пизонский поднял над своею лысою головой устремленный вверх указательный палец и сказал:
– Трижды сила господня тебе отвечает: чего еще лучше, как жить в такой тишине и в ней все и окончить.
– Правда, истинная правда, – отвечал, вздохнув, ротмистр. – Вот мы с лекарем маленькую новость сделали: дали Варнаве мертвого человека сварить, а и то сколько пошло из этого вздора! Кстати, дьякон: ты, брат, не забудь, что ты обещал отобрать у Варнавки эти кости!
– Что мне забывать; я не аристократ, чтобы на меня орать сто крат; я что обещал, то и сделал.
– Как, сделал? Неужто и сделал?
– А разумеется, сделал.
– Дьякон, ты это врешь, голубчик.
Ахилла промолчал.
– Что ж ты молчишь? Расскажи же, как ты это отобрал у него эти кости? А? Да что ты, какого черта нынче солидничаешь?
– А отчего же мне и не солидничать, когда мне талия моя на то позволяет? – отозвался не без важности Ахилла. – Вы с лекарем нагадили, а я ваши глупости исправил; влез к Варнавке в окошко, сгреб в кулечек все эти кости…
– И что же дальше, Ахиллушка? Что, милый, дальше, что?
– Да вот тут бестолковщина вышла.
– Говори же скорей, говори!
– А что говорить, когда я сам не знаю, кто у меня их, эти кости, назад украл.
Порохонцев подпрыгнул и вскричал:
– Как, опять украдены?
– То есть как тебе сказать украдены? Я не знаю, украдены они или нет, а только я их принес домой и все как надо высыпал на дворе в тележку, чтобы схоронить, а теперь утром глянул: их опять нет, и всего вот этот один хвостик остался.
Лекарь захохотал.
– Чего ты смеешься? – проговорил слегка сердившийся на него дьякон.
– Хвостик у тебя остался?
Ахилла рассердился.
– Разумеется, хвостик, – отвечал он, – а то это что же такое?
Дьякон отвязал от скребницы
