Понять тонкую суть этой простоты помогают, между прочим, военные записки Слуцкого, собранные и обнародованные после его смерти Петром Гореликом. В этих записках виден путь политбойца, батальонного политрука, военного следователя дивизионной прокуратуры, автора листовок для войск противника и докладов для нашего командования, офицера связи, переводившего через линию фронта немцев-антифашистов, парламентера, предъявлявшего ультиматумы осажденным гитлеровцам.
И есть, помимо этой фактуры, еще что-то, прожигающее ее насквозь:
«Зимой 1941 года на Воронежском фронте взяли в плен сорок фрицев. В штаб армии привезли двоих из них. Часть пленных убили штабные офицеры — из любопытства»…
«Повозочный бил огромных немецких битюгов именно за то, что они немецкие»…
«Фрица накормили досыта — в последний раз, а потом пристрелили в амбаре. Этот пир после убийства есть черта глубоко национальная…»
Последняя фраза вываливается из мотива именно потому, что это попытка что-то объяснить. Как правило же все записано так, чтобы торчала и кровавила необъяснимость, и ничто не мешало бы ледяной объективности. А если чуть-чуть «литературно обработано», то именно с тем, чтобы не стронуть реальность, не тронуться жалостью. Ибо что же можно сделать с этим ужасом, с этим погружением в первобытное естество? Какой Робеспьер, какой Гегель ее оправдают? Это можно или начисто вычеркнуть из памяти, или вживить в память как железный закон бытия, но тогда подчинить ему все.
Нужно еще найти форму. Форму — для голого факта, для объективной идеи, не тронутой ничем, кроме мастерской обточки. «Давайте деньги бедным, давайте хлеб несытым, а дружбу и любезность куда-нибудь несите». Это еще, так сказать, лабораторный этап, здесь «дружба» и «любезность» все-таки упомянуты. Настоящая магия — когда чувства вообще исчезают в плавильне.
Три учителя помогают Слуцкому найти поэтический язык для такого эксперимента. Маяковский, Сельвинский и Антокольский.
Что Маяковский — понятно: это общая крыша[93]. Давая имена новым вещам, Маяковский учит «развенчивать» химеры и «свинчивать» строчки. Вклад Слуцкого — взрывная противоположность почти неразличимых слов. «Смерть от рака и смерть от рока»… Все начинено смыслами, непредсказуемыми в своей элементарности, и чем неожиданнее, тем лучше. Только на краю катастрофы Слуцкий взмолится: «Боже, Владим Владимыч, я отвратительней всех. Словом скажу твоим: Вымучь!» Вынь из меня этот грех!». И отступив под защиту доброго и легкого Александра Сергеича, замолкнет навсегда. Тягло же прожитой поэтической жизни — всё! — протащено под Маяковским.
А чему учит старый тигр конструктивизма, прирученный Литинститутом и приручающий там молодые кадры? «Сельвинский мой учитель, но более у чисел, у фактов, у былья тогда учился я». А у мэтра? У мэтра учился сжиманию бесконечности в число. В нечто прирученное. Учитель вливал в стакан воду океана. Ученику досталась жидкость пострашнее: «Вся кровь, что океанами текла, в стакан стихотворения поместилась».
А что же Антокольский? Гений поэтического театра, эксперт перевоплощения, практик тончайшего вживания в невменяемые, немыслимые обстоятельства… У ученика — признательность в форме претензии: «Ощущая последнюю горечь, выкликаю сквозь сдавленный стон: виноват только Павел Григорьич! В высоту обронил меня он». Все это в духе ученика: высота — от противного, черная, ледяная, в нее не возносишься — проваливаешься. А точнее, как он говорит об учителе: «Контрамарку на место свободное выдал мне в переполненный зал и с какой-то ужасной свободою; — Действуй, если сумеешь! — сказал».
Влияет еще — издалека — Заболоцкий. У которого все «по порядку». «По какому порядку?» — спрашивает Слуцкий и сам же отвечает: «Я предпочитаю порядок «Столбцов» порядку «Горийской симфонии». То есть: вместо того, чтобы имитировать логику, которую тебе навязывает подлая реальность, лучше сразу бесстрашно разносить ее в объективные бухгалтерские столбцы… «Дворянская забылась честь. Интеллигентская пропала совесть. У счетоводов же порядок есть и аккуратность, точность, образцовость». Неслыханный гимн кувшинным рылам, но в этой иронии весь Слуцкий.
Словно провоцируя читателя (и предупреждая упреки в элементарности) он дает стихам нарочито непоэтичные подзаголовки. Например: «статья». При всей наивности подобного приема, он повторяется, варьируясь: «Рассказ», «Очерк», «Воспоминание», «Анализ»… Назло ценителям прекрасного жизненный материал оформляется в вызывающе грубую прямоту. Стихи — не таинство, стихи — работа, да какая!
«Политработа трудная работа, работали ее таким путем».
На непростого ценителя рассчитана эта простота.
Два непростых, замечательно тонких человека в 1956 году помогают Слуцкому выйти на свет (в свет) из тени полуподвального литературного существования: Илья Эренбург и Владимир Огнев.
Эренбург публикует в «Литературной газете» статью «О стихах Бориса Слуцкого», давая ему тем самым печатный статус (и находя кстати приемлемого для официальной идеологии предшественника: Некрасова).
Огнев, редактор издательства «Советский писатель», из вороха стихов и набросков отбирает тоненькую пачечку, словно перед ним начинающий стихотворец, а не «широко известный в узких кругах» автор, строки которого переписывают от руки и читают шепотом на интеллигентских кухнях.
«Мне не пришлось ничего объяснять ему. Кажется, он понял мой замысел. Первый удар должен быть безукоризненно точным. Каждое стихотворение — шедевр. Никаких эскизов, вариаций однажды сказанного»[94].
То есть: металл должен резать, как сталь, а не хлопать, как жесть. Позднее, когда Слуцкого стали печатать охотнее и не отвергали «вариаций однажды сказанного», Анна Ахматова пожала плечами: какие-то они жестяные. Слуцкий ответил: «Я с той старухой хладновежлив был»[95]. А про материал добавил: «Торжественна и хороша жесть журавлиного наречья. Связует этот перелет ничем не связанные страны. Не потому ли жесть поет или рычит так дико, странно?..» Но это уже на излете, когда все просвечено вечностью. Вообще же в финале иного стихотворения, написанного для умных, Слуцкий иногда дублирует мысль для дурака. Такая поэтическая жесть не рычит и не поет. Она хлопает. Иногда, читая Слуцкого, пропускаешь это мимо ушей. Потому что стали хватает. А это — жесть, которая дублирует сталь…
«Мрамор лейтенантов — фанерный монумент»…
Впрочем, есть ещё более точное, «со стороны», определение стиховой материи Слуцкого, — гипс. Что-то слепленное наскоро, откровенно-временное, и вроде бы «на потребу» — хрупкое.
Гениально определил это Давил Самойлов: гипс на рану.
А кажется: медь, железо, сталь…
В 1957 году первая тоненькая книжка Слуцкого «Память» бритвенным лезвием прорезает советскую лирику.
Начинается «путь».
Начинается — с той роли, которую предписала война. Военный юрист? Значит, законник. «Дознаватель-офицер». То в суд, то в бой. Подслушка, допрос, трибунал, стук машинки, списки расправ. «Суд… пересуд». «Не за что никого никогда не судили…» «Нет неясности на всей земле…»
На всей земле… Земшарность. В человечестве, в вечности, в звездности — там все ясно.
Не ясно — вот здесь, где звезды на рукавах комиссаров, где жизнь и смерть размениваются за минуты, и судьбы зависят от писаря, заполняющего анкету и составляющего доклад для командования.
Тут-то душа и пробуется на излом: «Кто я, мои четыре пуда мяса, чтобы судить чужое мясо?»… «Для правых и неправых зажжена в общем небе одна луна»…
Оспаривались факты, но идеиодни и те же, видимо, владеликак мною, так и теми, кто сиделхоть за столом, но по другую сторону,и называл автобус черным вороном,и признаваться в фактах не хотел…А если немцы очень допекали,мы смертников условно отпускали —гранату в руки и — на фронт! вперед!И санитарные автомобилинас вместе в медсанбаты отвозили,и в общей, в братской, во сырой могиленас хоронил один и тот же взвод.
Этот взвод — свои. А если все-таки немцы? Между эпизодом, когда в нашем госпитале помирает пленный немец, «зеленый, рыжий, ржавый», и наш комбат, кончаясь на соседней койке, кричит санитарам («шепотом, как мертвые кричат»), чтобы унесли, чтобы этот унтер не помирал среди нас, русских, — и эпизодом: «сплю в обнимку с пленным эсэсовцем», — не просто дистанция (огромного размера), но вечно простреливаемая нейтральная полоса в сто шагов, перейти которую можно только с располосованным сердцем. Никакого христианского всепрощения, преображающего душу, — смертельное противостояние той и другой правоты, вместить которое невозможно.
