Но тут Витькин дискант осекся. И Зинаида в сольном варианте закончила куплет, повествующий о горестных сомнениях многострадального животного. Ибо она качалась спиной к тропинке и не видела возникших там прохожих.
Прохожие эти были полный очкастый дядька и Витькина мама.
— Атас… — пискнул наконец Витька.
Зинаида по-балетному повернулась на носочке, скакнула в лебеду, сделала Витькиной маме и незнакомцу книксен:
— Здрасте… Витечка, я пойду, вечером поговорим, как дела.
Это не было малодушием и дезертирством. Это был реальный учет обстановки: помочь Витьке она все равно не могла и своим присутствием лишь сильнее раздосадовала бы его маму.
— Та-ак… — сказала мама. — Иди сюда. — И поскольку Витька стоял, как прибитый гвоздем, подошла сама. — Вот он, полюбуйтесь, Адам Феликсович… Я же говорила, что искать его следует на пустырях и помойках. Но я, по правде говоря, не ожидала, что он уже освоил такой… помойный репертуар… — В голосе мамы что-то стеклянно подрагивало…
— Да помилуйте, Кларисса Аркадьевна! — весело возгласил мамин спутник. — Это же детское устное творчество, оно корнями уходит в эпоху феодализма! Целый пласт нашей фольклористики, пока еще почти не тронутый…
— Ах, пласт… — Красивая интеллигентная мама выдернула стебель чертополоха и верхушкой огрела певца по ногам, а комлем по шее (за шиворот посыпались крошки).
— Кларочка, что ты делаешь! — Широкий Адам Феликсович быстро заслонил Витьку.
Покрасневшая мама сказала:
— Одно к другому. Пусть и воспитательные приемы уходят корнями в феодализм… — Она выпустила чертополох и отряхнула пальцы. — Жаль, что сбежала эта красавица… Чтобы я ее рядом с тобой больше не видела! Предупреждаю последний раз!
— Не буду обедать, — быстро сказал Витька из-за локтя Адама Феликсовича.
— На здоровье! Можешь заодно не завтракать и не ужинать…
— И не буду… — сообщил Витька менее уверенно. — И… помру.
— Не успеешь. Отправишься в круглогодичный интернат, где из тебя быстренько сделают человека.
Витька заложил руки за спину и наклонил голову.
— Это при живых-то родителях?
— Одному родителю до тебя нет дела, а второго… меня то есть… ты скоро вгонишь в гроб!
Витька был уже искушен кое в каких жизненных ситуациях. Посмотрел на маминого знакомого, на маму.
— Понятно… Значит, третий — лишний, да?
— Виктор!
Адам Феликсович ухватил Витьку за плечи, прижал спиной к своему круглому животу, который весело колыхался.
— Кларочка! Этот гениальный ребенок попадет в интернат только через мой труп! А сделать из меня труп не так-то легко.
…Вечером Зинаида спросила:
— Думаешь, поженятся?
— Факт.
— Ну и дела… Знаешь, Вить, ты им не мешай. Пусть…
— Да я и не мешаю пока… А дальше видно будет…
— А отец-то навещает?
— Ага… нечасто. Почему-то он всегда грустный какой-то.
— А чего ему веселиться, — сказала мудрая Зинаида.
Новый мамин муж Адам Феликсович Римский-Заболотов и Витька зажили вполне по-дружески. Не то чтобы Адам очень нравился Витьке, однако нравилось то, что он не лезет в отцы и воспитатели. Ко всем жизненным сложностям отчим относился легко и без «лишних мудростей». Такой подход не всегда устраивал маму, но это уже другой вопрос. Зато дружить с Зинаидой она больше не запрещала. Да и недолгий срок отпустила этой дружбе судьба.
Осенью Зинаидиного отца перевели в какой-то НИИ в Харьков, и она уехала вместе с родителями. Ну, погрустили оба, попереписывались немного, несколько раз говорили по видику. А потом… жизнь есть жизнь, у каждого своя. Но, конечно, Витька был рад всегда, что на восьмом году этой жизни повстречалась ему Зинаида. Да и та, наверно, была рада…
— Дружил, — вздохнул Витька. — Только это у-у-у когда было… Осторожно! — Он дернул Люсю за руку. Сверху со стуком ехала маленькая лавина сланцевых плиток. — Тут глядеть надо.
— Я здесь, оказывается, и не бывала ни разу.
Склоны были теперь безлесными. Осыпь кончилась, справа и слева торчали скалы, похожие на громадные серые клыки. Между ними сновали какие-то пестрые птички с хохолками. Перекликались: «Черр… черр…» Скоро скалы — темные, ребристые — обступили со всех сторон. Этакий гигантский «сад камней». Люся смотрела уже с беспокойством:
— Вот странно. Будто и не рядом с домом, а где-то… Это и есть Итта-даг?
— Не совсем еще. Но близко…
— Жарко. Жаль, фляжку не взяли.
— Здесь рядом родник.
Теперь скалы выстроились в два ряда. Казалось, что Люся и Витька идут между развалинами крепостных стен. Слева в толще дикого известняка вдруг видна стала искусственная кладка — стенка из желтоватых пористых камней, а в ней маленькая сводчатая ниша. Там из каменного желоба падала стеклянная струйка.
Люся радостно взвизгнула, прыгнула вперед, подставила ковшиком ладони. Уткнулась в них губами. Потом повернула к Витьке мокрое веселое лицо:
— Холодная какая… — Смахнула на него брызги с ладоней, засмеялась.
Витька тоже напился. От ледяной воды ломило руки и зубы.
Люся присела на плоский камень.
— Отдохнем чуть-чуть, ладно?
Витька спиной прислонился к теплому известняку. Сказал снисходительно:
— А говорила — не обдерешься. Вон дырки-то…
Люсины желтые гольфы были порваны в нескольких местах.
— Подумаешь… — равнодушно отозвалась она.
«Устала», — с беспокойством понял Витька.
— Ой… — Люся вдруг потянулась к травяному кустику с мелкими желтовато-белыми цветами. — Я таких не видела.
— Не рви! — вскрикнул Витька.
— Я не рву, что ты. Просто смотрю…
Витька объяснил, будто извиняясь:
— Они редкие.
— Реликт?
— Не реликт, но все равно редкие. Только здесь растут… — Он сел перед кустиком на корточки. Листья были мелкие, как зеленые чешуйки. У каждого цветка пять лепестков, каждый лепесток — будто крошечная растопыренная ладошка. Витька сказал: — Они называются «андрюшки».
— Почему? — Люся, кажется, повеселела.
— Ну… так. Бывают васильки, анютины глазки, а эти — андрюшки.
— Ты, наверно, это сам придумал. Как Итта-даг…
— Не-а…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
