ведь я остался один, без Каптаха: он не пожелал следовать за мною и поселился в Фивах, где не покладая рук денно и нощно управлял моим хозяйством и своим питейным заведением «Крокодилий хвост».
А здесь, в Ахетатоне, жили во власти грез и видений фараона, здесь тревоги внешнего мира тускнели и рассеивались как дым: мир, лежавший вокруг, казалось, был неверным и зыбким, как лунный блеск на водной глади, а истинно сущим было лишь то, чем жил город Атона. Теперь, спустя много лет, все видится иначе: именно город и жизнь в нем оказались бесплотной тенью и сверкающим миражом, а истинными были как раз голод, страдания и смерть – все, что оставалось за его пределами. Но эту печальную правду утаивали от фараона, а если неприятный вопрос требовал решения самого царя, то докладчики употребляли все свое искусство, чтобы представить дело в наиболее приятном и привлекательном виде, умащенным и благоуханным, опасаясь вызвать у фараона приступ священной болезни.
Да, так обстояло дело весьма часто – ведь люди слабы и никому не хотелось навлекать на себя неудовольствие господина, назойливо напоминая ему о неприятном. Но не одно это: я знаю и свидетельствую, что так поступали и из любви к царю, потому что любящие старались в меру сил уберечь его от лишней боли и печали. Ибо малейший пустяк, любое дурное известие выводили фараона из равновесия, как простого смертного, лишали покоя и сна, и священная болезнь овладевала им с новой силой; поэтому любящие царя, тревожась за саму его жизнь, не хотели, чтобы истинное положение в стране стало ему известно. Но я знаю и свидетельствую – сам фараон Эхнатон не желал ничего иного, как только жить по правде, и первый бы укорил всякого, кто из любви к нему скрывал от него правду; однако взор фараона был устремлен в вечность, и окружавшие его люди и сам город были для него не более чем тени, а то, что лежало вне стен города, было бесплотнее и прозрачнее тени. К тому же, как сказано, есть много способов говорить правду, и среди них встречаются столь осторожные и уклончивые, что, даже произнесенное, слово правды становится неразличимым и неузнаваемым.
В ту пору истинным правителем стал тесть фараона – властолюбивый Эйе, носитель жезла по правую руку царя; он оставался в Фивах, настоящей столице обоих царств, облаченный доверием фараона, который препоручил ему все тягостные и скучные государственные обязанности: взимание налогов, торговые и судебные установления – все то, о чем сам фараон слышать не хотел. Так жрец Эйе приобрел истинную власть в стране, ибо ведал тем, что составляло жизнь всех и каждого, будь то поселянин или городской житель. С ниспровержением Амона власть царя, а вернее, Эйе стала безраздельной, и он был доволен, уповая на то, что постепенно волнения в стране утихнут сами собой. Ничто так не радовало его сердце, как возведение Ахетатона, удерживавшее царя вдали от Фив. Эйе прилагал немало усилий, чтобы собирать средства на строительство и убранство любезного фараону города, и усердно слал богатые подношения, дабы умножить великолепие новой столицы и сделать ее еще привлекательнее в глазах фараона. Быть может, страсти и в самом деле улеглись бы и в стране воцарился бы прежний порядок – только без Амона, – если бы не фараон Эхнатон: он стал палкой в колесах и камнем преткновения для Эйе.
Однако, сколь ни был Эйе властолюбив, он не мог обойтись без поддержки Хоремхеба, сидевшего в Мемфисе и отвечавшего за спокойствие и порядок в стране; так что в конечном счете в его руках были и сборщики налогов, и каменотесы, соскабливавшие имя и знаки Амона со всех надписей и изображений и забиравшиеся для этого в самые гробницы. Фараон Эхнатон распорядился вскрыть даже усыпальницу своего отца, дабы и там не осталось упоминаний об Амоне. Жрец Эйе не перечил фараону, напротив, он был доволен, что подобные пустяки отвлекают его господина от вмешательства в повседневную жизнь подданных и что мысли фараона заняты предметами божественными.
Так после бурных потрясений текла жизнь в Фивах, и Египет пребывал в тишине и покое, подобно глади озера в безветренную погоду. Жрец Эйе поручил следить за сбором налогов правителям областей и тем избавил себя от многих хлопот; правители областей отдали право взимать налоги на откуп главным сборщикам в городах и селениях и благодаря этому изрядно обогатились; главные сборщики наняли бесчисленных помощников и младших сборщиков и тоже изрядно обогатились; но и младшие сборщики не остались внакладе и заботились о себе, энергично действуя палками. Так что внешне в стране все осталось как будто по-прежнему, и если бедняки, завидев сборщиков, начинали громко стенать и посыпать голову пылью, то и это не было новостью – так у бедняков исстари заведено, они всегда вели себя подобным образом.
Тем временем рождение четвертой дочери в царской семье вызвало в Ахетатоне несравненно большую печаль, нежели потеря Симиры в Сирии. Царица Нефертити, боясь, что всему виной злые чары, совершила путешествие в Фивы, в надежде, что ей помогут чернокожие колдуны царицы-матери. И это точно было странно, чтобы женщина производила на свет четырех девочек подряд и ни одного мальчика, к тому же когда эта женщина – царица!
А вести из Сирии становились все тревожнее; всякий раз, как прибывал оттуда корабль, я шел в царский архив, чтобы прочитать новые глиняные таблички с отчаянными мольбами о помощи. Я читал и, казалось, слышал свист стрел, и в ноздрях моих стоял чадный запах пожарищ; за сдержанными, полными достоинства словами вставали картины разорения, слышались предсмертные стоны и испуганные крики детей – ибо воины Амурру не знали жалости, их учителями в ратном деле были хетты, и ни один сирийский гарнизон не мог устоять пред ними. Я читал послания царей Библа и Иерусалима: они взывали к фараону Эхнатону – из уважения к их сединам, ради их многолетней верности и преданности, ради памяти его божественного отца и их дружбы с ним молили они защитить их города и дать им помощь. Однако эти однообразные депеши скоро наскучили фараону, и он стал, не читая, отсылать их в архив, где, кроме писцов и меня, ими уже никто не интересовался, впрочем у писцов была одна забота – нумеровать таблички и составлять на них описи по мере поступления.
После падения Иерусалима от Египта отвернулись последние верные сирийские города, заключившие союз с Азиру, в том числе и Яффа. Вот тогда из Мемфиса в Ахетатон прибыл Хоремхеб, чтобы просить у фараона войско для похода в Сирию, – обойтись
