Читаем без скачивания "Фантастика 2023-159". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Лошаченко Владимир Михайлович

Танки двинулись вперед, и за ними пошла в атаку первая волна пехоты.

Мелисса не могла уснуть. Первые признаки недомогания она почувствовала незадолго до отъезда мужа, и женщине стоило немалого труда скрыть от него свое состояние. Уильяма и так ожидали нелегкие времена, не стоило нагружать его новыми проблемами и тягостными думами. Да и сама она не восприняла симптомы наступающей хвори всерьез, списывая их на накопившуюся усталость и нервное истощение.

Дрегер ничего не рассказывал жене о войне и своей жизни на фронте, но его тоскливый взгляд говорил сам за себя. Мелисса старалась сберечь для него каждую минуту мирной жизни — краткого перерыва между сражениями прошлого и будущего. Теперь, когда Уильям уехал, она чувствовала себя совершенно разбитой. Головная боль и чувство ноющей тяжести в груди усиливались с каждым часом, но многочисленные домашние заботы не терпели отлагательства.

Мелисса приняла нашатырно-анисовые капли, это немного облегчило боль и притупило ощущение наждачной пробки в носоглотке. Накормив дочь ужином, мать уложила ее спать, согрев постель бутылками с горячей водой. Роберта выглядела несчастной и бледной, в своей длинной ночной рубашке она походила скорее на привидение, чем на маленькую девочку.

«Только не грипп», — впервые подумала Мелисса. Только не «испанский грипп», не страшная инфлюэнца. Хотя основная волна эпидемии уже прокатилась по Британии, собрав щедрую дань, люди время от времени продолжали заболевать. Прежняя беспечность теперь казалась ей безумием, но время было упущено. Оставалось только молиться и с наступлением утра немедленно обратиться к врачу.

Ночь не принесла облегчения, от боли она уже не могла глотать — в горло словно вонзали острейший нож. Поднялась температура. Промучившись до раннего утра в полубреду, Мелисса сдалась и встала. Не зажигая газа, она в темноте накинула домашнее платье и умылась. Холодная вода немного облегчила страдания, словно смыв на время паутину вязкого жара. Женщина затеплила керосиновую лампу и, сев за стол, откупорила бутылочку с чернилами.

В бакалейной лавке закончилась бумага, но в ящике стола осталось несколько «леттеркардов»[318] — маркированных складных бланков из плотной бумаги с клеевой полоской. То, что нужно, — писать большое письмо она была не в состоянии. На мгновение Мелисса испугалась, что не хватит марки для пересылки за границу, но вспомнила, что доставка писем в армию приравнивалась к почтовым сообщениям в самом Королевстве.

Она обмакнула в чернила стальное перо и задумалась. Как это обычно бывает, простые и понятные мысли, оказавшись перед перспективой перенесения на бумагу, понеслись вскачь, путаясь и сбиваясь. О чем написать любимому человеку, который, быть может, именно в этот момент сражается с врагами рода человеческого — безбожными, жестокими тевтонами? Какие слова превратят невзрачный лист с типографской маркой в окошко домой — мирное, уютное? Способное хоть в малости отвлечь от суровых военных будней?

Чернильная капля сорвалась с кончика пера, упав на гладкий лист «карда». Мелисса встрепенулась — погруженная в раздумья, она не заметила, как впала в полузабытье. Забавно, почти всю ночь искать сна, чтобы быть сраженной им поутру, уже отчаявшись встретиться с Морфеем… Она взглянула на настенные часы, с трудом разбирая положение стрелок. Для экономии керосина фитиль лампы был прикручен до предела, и густые предрассветные тени сгустились в комнате, лишь небольшой пятачок вокруг стола был освещен теплым желтоватым светом.

Четверть пятого или чуть меньше.

«Мой дорогой муж» — такое начало, наверное, будет лучше всего. Перо опустилось на бумагу и чуть скрипнуло, оставляя лишь крошечную линию-вмятину — чернила высохли. Отложив перо, Мелисса обхватила голову слабыми пальцами, бездумно глядя на бронзовую подставку для книг с двумя фигурками на петлях в виде орлов — чтобы закладывать страницы. Забавную диковинку привез из-под Севастополя дед Уильяма, вместе с двумя ранами и запущенной чахоткой.

«Боже мой, о чем я думала? — пронеслось у нее в голове. — Почему я не поспешила с лечением. Почему делала вид, что все в порядке… А если заболеет и Робби?»

И кто-то в дальних закоулках души ответил: «А разве было бы лучше, если бы он уехал на войну в страхе и тревоге? Там нет места колебаниям, там из-за них погибают! Младший из Олденов узнал, что его невеста сбежала с любовником в Штаты. И погиб в тот же день. Неужели Уильяму недостаточно тягот службы?»

Ручка вторично нырнула в чернила, набирая «еду для букв» — так называла их Роберта.

«Здравствуй, Уилл. У нас все хорошо. Ждем, любим, надеемся. Твои М. и Р.»

И все — так будет лучше всего. Ничего лишнего и только чистая правда. Оставалось надеяться, что четыре коротких фразы станут тем самым лучиком надежды, который поддержит и ободрит милого, любимого Уилла в далекой сражающейся Европе.

Мелисса сложила бланк пополам, склеив края полей. Неожиданный приступ тяжелого, рвущего горло кашля застиг ее врасплох. Открытка выпала из ослабевших пальцев и упала на стол, множество крошечных алых пятнышек испятнали ее серо-голубую поверхность.

Глава 2

До передовой «кроты» добирались на нескладных внешне, но надежных американских грузовиках. Шейн и Мартин сидели друг против друга, американец, прикрыв глаза, шевелил губами, наверное, молился. Сам огнеметчик, как обычно в такие моменты, вспомнил детство и школу. Когда трамвай вез маленького Беннетта в храм знаний, каждая минута дороги казалась проникнута болезненной радостью. Радостью — потому что это были последние свободные минуты перед учебой, которые можно было употребить на ничегонеделание или даже дрему на жестком сидении. Болезненной — потому что ни на секунду не удавалось забыть об ожидающих впереди часах неволи и дисциплины.

«Либерти» тряслись и подпрыгивали на ухабах, амуниция гремела, словно камни в консервных банках, а Мартин, прикрыв глаза, как в прежние времена, представлял, что впереди бездна времени и каждая следующая секунда в разы длиннее предыдущей.

Бешеный рев артиллерии уже стал привычным, отошел на задний план, превратившись почти что в обыденный фон. Солдаты понемногу переставали чувствовать себя мышами в горшке с болтами, как выразился однажды Шейн. Только приходилось повышать голос и наклоняться к собеседнику, перекрикивая слаженный оркестр сотен и сотен стволов. Рассвет еще только готовился вступить в свои права, отвоевывая время у ночи, но кругом было светло почти как днем от множества фонарей, ламп, осветительных снарядов и вспышек канонады. Мартин порадовался: светомаскировка отброшена, наступление уже явно шло полным ходом, но он не видел ни одного «куста» разрыва от ответного немецкого огня. Это обнадеживало. Впрочем, умереть можно и абсолютным победителем, будучи сраженным случайным осколком последнего снаряда, который выпустили в никуда.

Вокруг бурлила жизнь: люди, техника — все устремлялось в одном направлении, грузовики, несущие штурмовой батальон, плыли в этом бурном потоке, подобно щепкам, подхваченным разлившейся рекой. У Мартина даже появилась надежда, что они могут застрять на каком-нибудь перекрестке, и бесконечность, отделяющая его от боя, удлинится еще на множество секунд. Он устыдился душевной слабости и постарался изгнать недостойное пожелание, но оно лишь укрылось в дальнем уголке сознания, напоминая о себе как небольшая, но колкая заноза.

У взводного новичка — Майкрофта Холла — некстати начался приступ предбоевой паники. Как ни крути, каким бы великим бойцом ты ни был, но страх смерти — один из самых главных и непреходящих инстинктов человека. У каждого он проявлялся по-своему. Шейн впадал в грех обжорства и цинизма, Мартин отгораживался от будущего, представляя, что оно никогда не наступит. Даже Дрегер боялся, скрывая страх за маской требовательного и придирчивого командира, — взвод давно раскусил его, но солдаты сочли за лучшее не просвещать лейтенанта. У Майкрофта вполне понятный мандраж прорвался самым неприятным образом — в виде неуемной болтливости. Ни с того ни с сего он вдруг стал длинно и многословно рассказывать историю из своей довоенной жизни, что-то про тетушку, гусей и соседскую девушку со странным именем Бернадотта. Его визгливый голос, балансирующий на грани истерики, безумно раздражал, отвлекая огнеметчика от сложной процедуры растягивания времени. Секунды снова становились короткими и быстрыми, приближая неизбежное. Мартин уже подумывал, не пожертвовать ли целой четвертью минуты, хорошенько стукнув паникера, но Шейн спохватился раньше. Янки коротко, но очень емко накричал в ухо Холлу, что он с ним сделает, если тот немедленно не заткнется. Это помогло, хотя бы на время.