– Думаю, теперь найти ее будет многим легче. – Эдди покосился на тарелку, на которой еще лежал кусок мяса. Рядом высилась горка вареного гороха. – Да и…
Он запнулся, не зная, стоит ли говорить.
Но укоризненный взгляд заставил вздохнуть. Снова.
– Я смогу до нее дотянуться. Не физически. Скорее уж речь идет о тонком мире. Хотя… я в нем не особо… случалось бывать, но вот так, чтобы практика, ее не было.
– Я в вас верю, – сказала женщина тоном, не терпящим возражений. – Пойду. Нужно приготовить комнату. И врач… уверена, что Эве просто необходим будет целитель.
Она ушла.
И дышать сразу стало как-то легче.
– Ешь, – сказал Бертрам. – И рассказывай.
Эдди так и сделал.
Глава 13, где разговор идет о крепкой родственной любви
Завтрак.
Завтрак – это… это утро. Очередное. Столовая, которая слишком велика, чтобы чувствовать себя в ней хоть сколько-нибудь уютно. Мрачно-торжественная маменька Чарльза. И хмурая, не скрывающая раздражения сестра его. Она, в отличие от свекрови, делала вид, что вовсе меня не замечает.
Это злило.
Несказанно.
Как и отсутствие нормальной еды. Ну вот разве человек, который голоден, насытится двумя ложками овсянки и сухой корочкой хлеба, по которой слегка мазнули маслом?
Чай бледный.
Молоко пахнет гарью. А паче того давит на нервы тишина.
– Вижу, – свекровь решила первой ее нарушить, – сегодня вы решили одеться прилично.
И губы поджала.
Долго она мне еще будет вспоминать тот выход.
Сестрица отвернулась и тоже губы куриной жопой сложила. А ведь похожи они. И от этой схожести прямо дрожь берет.
– Доброе утро! – Я плюхнулась на стул и вздохнула.
Прилично…
Скорее уж… В общем, в тот раз я и вправду переборщила слегка, если подумать. Даже в наших диких краях я к обеду переодевалась в платье. А тогда в брюках пришла. Позлить думала.
Позлила.
Вышел скандал. С обмороком. И приказом удалиться, которому я с превеликой охотой последовала. Так она еще потом Чарльзу нажаловалась. Уж не знаю, чего наговорила, но он был недоволен.
И я.
И… поругались. А потом помирились. И опять поругались, правда, на следующий день, когда он вновь изволил явиться, а я спросила, где это его демоны носили всю-то ночь.
Он ответил.
Я тоже не сдержалась. И вместо того, чтобы помириться, поругались того сильнее. Честно, сама не понимаю, как оно получилось, что мы разошлись по разным комнатам. И замолчали.
Дураки, что с нас взять.
Так и повелось. Он пропадает. Я злюсь. Он появляется, я злюсь еще больше. И ничего хорошего с этой злости не выходит, понимаю же, а успокоиться не могу.
Завтрак наконец подали.
Овсянку. С маслом, что растекалось по горке желтоватой жижицей. И тот же подсушенный хлеб. И чай, который больше на помои похож, потому как бледный, безвкусный. Оттого в него и льют молоко, чтоб хоть чего-то было.
– Мой сын снова изволил ночевать в другом месте? – вежливо осведомилась свекровь. И главное, не пытается же скрыть, что рада.
Ага.
Чему?
Тому, что Чарли в очередную авантюру вляпался? Придворная служба… в записке, которую муженек соизволил прислать, о ней говорилось. А я вот взяла и поверила, что именно она, служба, и виноватая – такая, которая ночью. Ну-ну, это он пусть кому из местных девиц на уши вешает. Я ведь чую, чем от него пахнет.
Сигарами.
И виски. Еще слабо-слабо, но все-таки – духами, такими ядреными, вроде тех, что шлюхи Бетти любили, чтоб, значит, перебивало напрочь запах немытого тела.
Кабы были духи какие другие или только виски от него несло, я бы подумала… ну, про то, что он ничем-то от папашки моего не отличается.
Честно говоря, сперва даже так и подумала. А потом… потом просто поняла, что в жизни такой чистоплюй с немытою девкой не свяжется. Чарльз если и найдет шлюху, то из тех, что почти приличными притворяются. Поняла и… не успокоилась. Потому как выходило, что вляпался муженек в очередную историю, если вовсе не вознамерился подвиг совершить.
И ведь не скажет, какой. Не из недоверия, а чтобы я не полезла.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Обидно. Вдвойне.
– Вы же вроде уезжать собирались. – Овсянку я в себя кое-как запихнула. Если подумать, не такая уж и мерзость, случалось есть и чего похуже.
Да и дорогу к местной кухне я еще в самый первый день нашла.
И с поварихой познакомилась. Не скажу, что знакомство так сразу заладилось, сперва-то она фыркала и носом крутила, дескать, я ей не хозяйка. Но потом ничего.
Сговорились.
Так что после первого завтрака будет и второй. Нормальный.
– Или передумали?
Дорогая свекровь вновь поджала губы, Августа же подумала было изобразить обморок, откинувшись на кресло, но потом дошло до болезной, что вряд ли кто на него внимание обратит. И надулась.
– Как я могу бросить тебя в ситуации столь неоднозначной?
– Легко! – ответила я с надеждой. И пальцем на Августу указала. – Ей вон свежий воздух нужен. А то вся сбледнула.
– Что? – На щеках Августы проступили пятна.
– И схуднула.
Свекровь закатила очи. Я тоже поглядела на потолок. Потолки в их доме высокие и со всякими там завитушками. Кое-где и вовсе намалеваны пухлые младенчики, цветы, птички. Красиво, конечно, но непонятно, на кой оно.
– Сама ты… схуднула, – огрызнулась Августа, не выдержав-таки.
– И это тоже. – Я похлопала по животу. – С такими завтраками и вовсе сгинуть недолго. Или вы нарочно решили меня голодом уморить?
– Леди пристала умеренность в еде, – заметила свекровь, разглядывая овсянку как-то так… без особой, скажем, любви.
– Так то ж леди, – возразила я.
– Действительно…
И опять стало тихо. Настолько, что слышно было, как гудит где-то там, под расписным потолком, муха. Как ни странно, но это гудение несколько примиряло меня с действительностью. Вот вроде ж оно и цивилизация, и дом роскошный, а нате вам, мухи никуда не делись.
– Я взяла на себя смелость пригласить модистку. – Свекровь все же ткнула в кашу ложкой. – И куафера. И еще кое-кого… все-таки тебя надо приводить в порядок, прежде чем показывать людям.
– Я в порядке.
– Несомненно, – она чуть склонила голову. – Но… видишь ли, милая, у нас разные представления о том, что есть порядок.
Ну да, слыхала.
– Мама! – выдохнула Августа.
– Да, дорогая? Тебе тоже не помешает несколько… освежить облик.
– Я в трауре!
– Несомненно. Но это еще не повод вовсе отказываться от маленьких радостей жизни.
Августа молча поднялась.
А я… впервые, пожалуй, мне стало ее жаль. Пусть Змееныш был редкой скотиной, пусть она знала, что он вытворяет. Но ведь она любила. И продолжала любить. А теперь вот…
– Вернись, – жестко сказала свекровь.
Но Августа будто не услышала.
А я почему-то чувствовала себя виноватой. Хотя, конечно, я-то как раз ни в чем не виновата.
– Что ж… – Свекровь тоже встала. – Не буду утомлять тебя своим присутствием…
– Погодите. – Спрашивать ее совершенно не хотелось, но ведь больше некого. Чарли… хрен его знает, когда вернется. Но ведь и братец мой сгинул куда-то. И матушка. А это совсем не нормально. – Мне никто не писал?
– А есть кому? – Свекровь подняла бровь.
А я… я почувствовала ложь.
Вот ведь… свекровище!
– И вправду. – Я тоже встала. Овсянку не то чтобы не люблю, скорее уж не люблю именно эту, безвкусную, полужидкую и отравленную «добрым» ко мне отношением. – Кому бы мне писать-то! Ничего. Думаю, я вполне сама справлюсь.
– С чем?
– Со всем! – рявкнула я, чувствуя, что еще немного, и полыхну. А ведь Чарли учителя обещал. И что все будет хорошо.
Вот и верь ему после этого.
До кухни я добралась спустя четверть часа, и Марта молча поставила передо мной огромную тарелку. Бекон. Яйца. И слегка обжаренный, посыпанный крупной солью козий сыр.
– Спасибо, – поблагодарила я искренне.
