Читаем без скачивания Фантастика 2000 - Сборник

Я был вполне лояльным советским человеком, и, когда надо было написать отчет о беседе или секретный доклад за находящегося в алкогольной,коме начальника, я покорно это делал. Но вот к новой жизни и новым обязанностям был не готов.

Я так и не вступил в партию и не сбрил бороду. Я не вступил и в Союз писателей, потому что полагал неприличным состоять в организации, идеалов которой, в частности, метода социалистического реализма и партийной литературы, не принимал. И мне всегда казались странными трагедии, которые завязывались вокруг изгнания из Союза того или иного прогрессивного писателя. А чего ты лез в эту клоаку? - хотелось спросить. Но не был знаком и потому не спросил.

Впрочем, я отвечаю только за себя. Тем более что сейчас эта проблема потеряла актуальность, и уже не приходится видеть удивление на “личности” собеседника, когда говоришь ему, что в Союзе не состоял. Потому что ленив, потому что не выношу собраний…

Я приехал в Москву, подлым образом никому ничего не сказав, чтобы не испортить себе отпуск, восстановился в аспирантуре, и лишь когда надо было возвращаться, сообщил в АПН, что выезжать за рубеж не хочу.

Это было удивительно! За многие годы существования АПН я оказался первым сотрудником, который изменил Родине наоборот.

То есть отказался бороться на переднем крае идеологического фронта и предпочел жизнь в аспирантском тылу. Знаете, какое официальное звание я получил? “Дезертир с идеологического фронта”!

А ведь если бы я стал проситься за рубеж, черта с два меня бы отпустили!

Но когда я отказался, возмущению не было предела. Заместитель председателя АПН, с которым ранее я был в хороших отношениях некоторый стал потом прогрессивным, демократически настроенным телевизионным обозревателем, начинал со мной очередную беседу со слов: “Слышал я, что у тебя плохие квартирные условия”, а кончал так: “Ты ведь действительную в армии не служил! Я вот собираюсь позвонить министру обороны - как насчет того, чтобы, протрубить 3 года в солдатах?” А я, к сожалению, не знал, что в его словах правда, а что - пустая угроза. И дрожал. Но долго ли, коротко ли - плюнули на меня, и я возвратился в институт. Так я сделал еще шаг к фантастике.

Причем не только внутри, в сердце - именно во “второй Бирме” я начал писать фантастические опусы. Повесть “Русалка за 100 000” - фантастическую феерию о Бирме, “Краткую историю человечества” в фантастических миниатюрах.

Вернувшись из Бирмы в 1963 году, я продолжал писать для себя и друзей. Не очень активно, но писал. И всегда фантастику.

Не мог я писать реалистическую прозу. Не получалось.

Так что история об “Искателе”, обложке и динозаврах - синтетический образ. Правда и домыслы в нем смешаны, хотя больше правды.

Дальнейший путь в фантастику лежал через Болгарию.

А путь в Болгарию лежал через город Хатангу, что по ту сторону Таймыра.

Придется объяснить подробнее.

В 1967 году я отправился в командировку от журнала “Вокруг света” по Северному морскому пути. Я рассчитывал добраться от Мурманска до Тикси, где должен был встретиться с магаданским писателем Олегом Куваевым, страшно талантливым прозаиком, автором широко известных в шестидесятые годы повестей “Берег принцессы Люськи” и “Территория”. Он был геологом и рано умер, как часто умирают в Заполярье бродяги и романтики. Тогда мы с Олегом собирались устроить экспедицию на Северную землю, потому что он нашел сведения о последнем лагере экспедиции Русанова.

Я добирался до Тикси морем, а он сушей. Там мы и должны были узнать и разведать, как нам двинуться в путь на следующее лето. Забегая вперед, скажу, что экспедиция не состоялась - ЦК комсомола не дал обещанных денег.

На сухогрузе “Сегежа” меня устроили в пустующей каюте первого помощника. Была такая должность специально для загранрейсов - чекист-политрук. А так как “Сегежа” шла Северным морским путем, как бы во внутренних водах, то каюта чекиста пустовала. Я делил каюту с художником, не помню уж, какого журнала, но тоже командированным. На “Сегеже” я подружился с доктором Павлышом, капитаном Загребиным и другими членами команды. Все было бы хорошо, но в Карском море мы попали в неожиданные тогда льды и сломали винт. Кое-как “Сегежа” доплелась до Диксона и там застряла надолго, потому что пришлось менять лопасти. Так что в Тикси Олега уже не было, а меня поджимала следующая командировка - в Швецию, в городок Роннебю, где проходила Пагуошская конференция и я должен был работать синхронным переводчиком.

В результате мне пришлось покинуть “Сегежу” в Хатанге. И я стал ждать самолета, чтобы промчаться над нашей страной и унестись в Швецию. В моем распоряжении оставалось всего четыре дня. Погоды не было, самолетов не было, но за четыре дня журналист обычно знакомится со всеми в пятитысячном городке, и поэтому меня в конце концов пристроили на военный борт, который летел зачем-то в Архангельск, откуда я попал в Москву и далее.

Та осень была для меня насыщенной. Осенью меня ждала еще одна поездка - в Болгарию, по приглашению нашей подруги Бригитты Темпест (Иосифовой).

В промежутке между Швецией и Болгарией я придумал для себя космический корабль, который должен быть обыкновенным, как “Сегежа”, и люди там должны быть обыкновенными, как на “Сегеже”. Я подумал, что назову этот корабль именем земного прототипа, а главным героем сделаю Славу Павлыша.

Конечно, он не будет так уж похож на моего друга, но все-таки он окажется в чем-то близок Славе.

Это было глупое решение: с тех пор я не использовал существующих людей в качестве героев произведений, за одним исключением - профессор Минц в Гусляре. Этого делать нельзя.

Правда может служить если не оправданием, так объяснением - мое особо нежное отношение к “Сегеже” и тому путешествию, что мы совершили.

В Болгарии деньги у нас быстро кончились, но я был уже настолько наглым, чтобы, когда Бригитта привела меня в журнал “Космос”, представиться писателем из Москвы. Хотя и напечатано-то у меня было всего два рассказа и несколько детских сказок.

Редактор “Космоса” Славко Славчев открыл ящик письменного стола и достал бутылку “Плиски”. Для меня это было неожиданностью, так как мы пили по секрету и никогда в этом не признавались, тем более иностранцам.

Редактор Славчев поговорил со мной о жизни и фантастике и спросил, не могу ли осчастливить журнал своим новым рассказом.

Я подумал и ответил: “Могу”.

Мы отправились в горный курорт Боровец, сняли там за чисто условную плату комнату в доме творчества писателей (болгарские коллеги все еще держали меня за своего). Во всю стену было окно. Оно выходило на склон горы. По обе стороны стояли могучие ели, а посредине зеленел альпийский луг, где время от времени бродили швейцарские на вид овечки. Внизу был каминный зал, в котором, как все болгарские писатели отлично помнили, произошло страшное событие.