Читаем без скачивания Жизнь Антона Чехова - Дональд Рейфилд

В Ялте состояние Антона настолько ухудшилось, что он не позволил доктору Альтшуллеру обследовать его. Четвертого сентября Маша отправилась в Москву: пришла пора поселиться под одной крышей с невесткой и приступить к занятиям в гимназии. Мучаясь от непрерывного кашля и с трудом переваривая стряпню новой кухарки Поли, Антон было приуныл, однако едва за Машей закрылась дверь, как на пороге появились гости: актер Орленев привез к нему Суворина. Тот кратко пометил в дневнике: «Провел там два дня почти все время с Чеховым, у него в его доме». Антон об этой встрече тоже отозвался немногословно: «Суворин <…> рассказывал разные разности, много нового и интересного».

У Чехова постепенно пробудился интерес к тому, что происходит в мире. Он (правда, с некоторым опозданием) отказался от звания академика из солидарности с Горьким[565]. Приобрел наконец свой пай в Московском Художественном театре. Он сокрушался о таинственной смерти (или убийстве) Золя, якобы отравившегося угарным газом от комнатной печи. Его уже тянуло в дорогу. Вдохновленный Сувориным и пренебрегший предупреждениями Альтшуллера, он собрался выехать в Москву по наступлении первых морозов, которые подсушивают воздух, а на зиму отправиться в Италию. Ольгу Антон предупредил, что Альтшуллер позволяет ему остановиться в Москве лишь на очень краткий срок – и в этом предвидел еще одну неудачу в попытке зачать ребенка. Маша, впрочем, посылала брату обнадеживающие реляции: «Оля совсем поправилась, пополнела и розовая стала <…> Совершенно здорова и очень бодрая, может входить на третий этаж». В Крым приехал доктор Штраух и явился к Антону в дом «одетый франтиком». Он подтвердил, что Ольга здорова. Чехов спрашивал жену: «А позволил ли Штраух тебе иметь детей? Теперь же или после? Ах, дуся моя, время уходит! Когда нашему ребенку будет полтора года, то я, по всей вероятности, буду уже лыс, сед, беззуб». В письмах его все громче звучали нежные признания: «Чем дольше жил бы с тобой вместе, тем моя любовь становилась бы глубже и шире». Он поинтересовался, где теперь жена Немировича-Данченко, и пришел в смятение, прочитав в ответном письме, что именно Ольга, а не жена ухаживает за больным режиссером, которого замучил нарыв в ухе.

Полностью переделав комическую сценку-монолог «О вреде табака» и отослав ее Адольфу Марксу, Чехов написал Станиславскому, что на все остальное у него «не хватает пороху». Тем временем в Москву раньше Антона отправились Евгения Яковлевна с кухаркой Полей. Мать чеховского семейства курьерских поездов боялась и предпочитала почтовые, идущие с частыми остановками. В Москве она пробыла четыре дня, а затем выехала в Петербург в вагоне третьего класса, чтобы не разлучаться с прислугой, которой первым классом ездить не дозволялось. В столице встречи с ней ждали четверо внуков.

В Ялте же Антон радовался на сытых и веселых журавлей и собак, а сам на еду смотрел с отвращением: и в супе, и в кофе, которые готовила ему старая Марьюшка, попадались мухи. В Москву он слал инструкции Ольге: к его приезду закупить касторки, креозота и пива самых лучших сортов. Она обещала приехать на вокзал с шубой и заверяла мужа: «И пиво будет тебе, и баня, и теплая постель, и еще кое-что». Четырнадцатого октября Антон прибыл в Москву и отправился в «женский монастырь» – на квартиру, где проживали Ольга, Маша и их постоялица, преподавательница музыки. С собой Антон привез наброски прощального рассказа под названием «Невеста».

Глава 79

«Невеста»

октябрь 1902 – апрель 1903 года

По прибытии в Москву Чехов вызвал к себе запиской Ивана Бунина. Какой разговор состоялся между ними – нам неведомо, но можно не сомневаться в том, что Антон опять вмешался в личную жизнь сестры, вероятно, на этот раз по ее просьбе. Маша была на семь лет старше Бунина и не дворянских кровей, так что едва ли он намеревался сделать ей предложение. Исход этой встречи нанес Маше душевную травму. На следующий день она уехала в Петербург, где остановилась вместе с Евгенией Яковлевной у Александра в его промозглой квартире. Вернулась она с простудой и несколько дней никого из гостей не принимала. Антон обратил этот эпизод в шутку, послав Бунину открытку с парафразом брюсовской декадентской строки: «Милый Жан! Укрой свои бледные ноги!» Бунин уже сидел на чемоданах. В Машиных письмах, посланных ему в ноябре, звучат печальные нотки: «Дорогой Букишончик, что с Вами? Здоровы ли? Вас не видно, и Бог знает, что думается! Я была сильно больна и успела уже почти выздороветь, а Вас не видно. Не новое ли увлечение? Ваша Амаранта». В декабре, когда Антон уедет в Ялту, они, впрочем, увидятся снова, и связывающие их чувства будут теплиться на протяжении нескольких последующих лет.

Чехову пришлось обратиться за помощью к массажисту: туберкулез затронул позвоночник, отчего появились сильные боли в руках и ногах. В Москве в это время находился Суворин – здесь шла его пьеса «Вопрос». Он заходил проведать Чехова, но встреча ни тому, ни другому удовольствия не доставила. Адольф Маркс разбил надежды Антона на пересмотр контракта. Он задешево переиздал все чеховские сочинения как приложение для подписчиков «Нивы», чем полностью насытил книжный рынок. Теперь ни один издатель не помог бы Чехову освободиться от кабального договора. Все усилия Горького с Пятницким пошли прахом. Но даже при этом Антон через полгода скажет Ольге, что не считает себя обманутым: «Когда зашла речь о продаже Марксу моих сочинений, то у меня не было гроша медного, я был должен Суворину, издавался при этом премерзко, а главное, собирался умирать и хотел привести свои дела в порядок».

Тем временем угроза нависла над основным источником чеховского дохода: Московский Художественный театр оказался на грани раскола. Уход из театра Всеволода Мейерхольда, соперника Станиславского и Немировича-Данченко, труппа еще смогла пережить – Мейерхольд уехал работать в провинциальный Херсон[566]; но уход Санина нанес театру непоправимый урон. Вооруженный режиссерскими методами Станиславского, он отправился в Петербург – «Чайка», поставленная им в Александрийском театре, имела большой успех. Сазонова призналась самой себе в дневниковой записи: «Если хотели передать, как скучно жить в деревне, то этого достигли вполне».

Антон объявил редактору «Журнала для всех» Миролюбову, что его новый рассказ называется «Невеста». Подчиняясь строгому режиму, установленному для него Ольгой, он не засиживался за работой и почти не писал писем. Друзьям он жаловался: «Меня никуда не пускают, держат дома, боятся, чтобы я не простудился». За шесть недель, проведенных в Москве, Антон и Ольга восстановили гармонию в отношениях. «У нас не было неприятных минут», – вспоминал Антон по возвращении в Ялту. Двадцать седьмого ноября, подгоняемый мучительным кашлем, Чехов выехал в Крым с тайной надеждой на то, что Ольга беременна. Жена посадила Антона в поезд и вернулась домой с его шубой и теплыми ботами. Дома ее дожидалась новая собака из породы такс. Пес не доводился родней Брому и Хине – их отпрыски проживали в Петербурге. Ольга окрестила щенка Шнапом.

Следующие пять месяцев Чехов проведет в Крыму в полном одиночестве. Италию завалило снегом, а из-за вспышки чумы в Средиземноморье в Одесском порту был объявлен карантин и пароходы стали ходить в Европу гораздо реже. У Антона совсем не лежала душа к заграничной зимовке, даже при том, что денежных затруднений не предвиделось: новый театральный сезон обещал принести три тысячи рублей от одних только петербургских спектаклей. В Ялте у Чехова теперь была родственная компания – кузен Георгий поступил на службу в Ялтинское отделение Русского общества пароходства. С Георгием Антон ладил прекрасно, хотя теперь начал опасаться наплыва в Ялту родни из Таганрога. В ауткинском доме собеседниками Антона были боголюбивый Арсений, журавли, толкущиеся у Марьюшки на кухне, и два дворовых пса – одноглазый Тузик и глуповатый Каштан. В начале декабря Чехов уже звал Суворина к себе в Крым[567]. Девятого декабря почта доставила ему письмо от Ольги: «Пришли нежеланные гости, и надежды на Андрюшку рушились. Антончик мой, неужели не будет у меня детей?! Это ужасно. Доктора, верно, врали, чтоб утешить меня»[568].

Антон поспешил утешить Ольгу: «Дети у тебя будут непременно, так говорят доктора. Нужно только, чтобы ты совсем собралась с силами. У тебя все в целости и исправности, будь покойна, только недостает у тебя мужа, который жил бы с тобою круглый год».

Ольга успокоилась и с блеском сыграла в горьковской пьесе «На дне» – даже несмотря на то, что Станиславский с презрением отнесся к мрачному антуражу пьесы и ее прямолинейной социалистической риторике. Войти в роль Ольге помог венеролог доктор Членов – он провел ее по московским непотребным заведениям и познакомил с их обитательницами. В конце декабря Ольга повеселилась на свадьбе у брата Володи – от души ела, пила, плясала и пела, а мать невесты исполнила даже «что-то вроде канканчика». Судя по всему, она на какое-то время отвлеклась от мыслей о ребенке, которого продолжал желать ей Антон: «маленького полунемчика, который бы рылся у тебя в шкафах, а у меня размазывал бы на столе чернила».