соседству море, а о тех людях, что во множестве находили убежище в храме и на прилегающей территории. Беглые рабы, политические смутьяны и скрывающиеся от правосудия преступники жили здесь годами, пользуясь правом священного убежища. Они приставали к паломникам, выпрашивая деньги.
– Я покажу тебе богиню! – крикнул один, ухватившись за мое платье. – Я все о ней знаю! Она старая, очень старая!
– За такое я, пожалуй, могу заплатить, – сказал со смешком Антоний. – Расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю.
– Да, господин, это я могу… – Он порылся в складках своей мантии и извлек серебряную статуэтку. – Вот подобие богини. Оно из чистого серебра, клянусь. Потрогай – и сам увидишь!
Антоний отстранил его, но натолкнулся на другого: они вырастали прямо из земли, как воины из посеянных зубов дракона.
– Да, господин, эта Артемида из чистого серебра, ее изготовил мой сын, он учился на Родосе, да…
– Убирайся прочь, – ответил ему Антоний и обернулся ко мне. – Подумать только, когда-то здесь находили пристанище легендарные амазонки и философ Гераклит! А потом жители Эфеса протянули веревку отсюда до своего акрополя, чтобы расширить территорию святилища, и превратили в него чуть ли не весь город. В итоге получили стократное умножение человеческих отбросов.
Совсем рядом с храмом к продавцам статуэток и попрошайкам присоединились орды кастрированных жрецов. Они служили Артемиде вместе с другими жрецами, торгующими кусками жертвенного мяса, и знаменитыми храмовыми блудницами: те провозглашали, что дают мужчинам возможность почтить богиню телесно. Официальные служительницы – девственные жрицы – игнорировали их, проходя сквозь толпу блудниц с таким видом, будто тех не существовало вовсе.
Именно здесь и нашла прибежище Арсиноя, укрывшись за одеянием и должностью верховной жрицы. Но ее вытащили оттуда по приказу Антония. Интересно, задумалась я, испугал ли кого-то вид римских солдат, проникших в святилище? Или им тоже предложили купить статуэтки Артемиды?
Но Антоний был не единственным, кто нарушил неприкосновенность святилища: великий Александр тоже предал смерти троих преступников.
Мы прошли сквозь густой лес колонн, установленных перед храмом так же плотно, как в Фивах, где из-за этого даже терялось ощущение пребывания в храме. Говорили, что их пришлось ставить с такой частотой, чтобы опоры выдержали чудовищный вес каменных балок кровли, и что зодчий, подавленный грандиозностью своей задачи, на каком-то этапе строительства подумывал о самоубийстве. Но Артемида (а кто же еще?) помогла поднять колоссальную крышу на опоры.
Основания колонн украшали изысканные резные изображения героев, нимф и животных.
Внутри храма царила глубокая прохлада и тишина. В середине находился открытый сверху внутренний двор, а далее, в темных альковах здания, начиналось царство богини, окруженной мерцающими светильниками и цветами.
Она не была гигантской, как я могла предположить, судя по масштабам храма, но все же выше обычного человеческого роста. Ваятель не стремился, как это принято в эллинской традиции, передать пластику телесного движения: эта статуя скорее напоминала застывшие в торжественной неподвижности скульптурные изображения богов Египта. И тело ее не было телом обычной женщины: прямое, не гибкое, подобное мумии, с дюжиной набухших грудей. Ниже бедер тело прикрывало одеяние, покрытое изображениями львов и грифонов. Ее лицо, бесстрастное и властное, смотрело прямо перед собой, и ничто в ней не намекало на любовь или нежность – удивительно для богини-матери. Голову покрывал храмовый убор, похожий на свернутое полотенце. Она выглядела таинственной и древней, она внушала беспокойство.
Неожиданно я прочувствовала то, чего так опасались в Риме, – силу Востока. Там боялись не современных армий, но древних первобытных богов и стоявших за ними людей – тайных сил, которые еще только предстояло по-настоящему укротить. Артемида с нечеловеческим телом, ее жрецы-кастраты, ее корни, терявшиеся в глубине веков, ее плодородное, но мрачное и требовательное могущество – все это внушало страх.
– Мне она не нравится, – прошептала я Антонию.
Вид ее наводил на мысли о тайных ритуалах, о пролитии крови, о дочерях, подвергшихся насилию, об оскопленных сыновьях – и все это ради того, чтобы удовлетворить ее. Она была ненасытна, как земля, ибо земля никогда не насытится нашими телами. Даже когда она питает и поддерживает нас, ей ведомо, что в итоге она все поглотит. Эта богиня – суровая пожирательница тел и душ.
– Смотри, чтобы она тебя не услышала, – пошутил Антоний.
Незрячие глаза богини, казалось, были устремлены в нашем направлении.
Мы повернулись и ушли, а она осталась на своем пьедестале, в напряженном внимании.
Снаружи, на платформе храма, я остановилась, чтобы внимательно рассмотреть фигуры, высеченные у основания колонн. Меж колонн шелестел легкий ветерок, ровная зеркальная гладь моря отражала послеполуденное солнце.
Антоний нетерпеливо переминался с ноги на ногу, скрестив руки и барабаня пальцами. Когда рядом человек, которому не терпится уйти, трудно погрузиться в созерцание произведений искусства. Со вздохом я отвернулась от колонн, решив прийти сюда в другой день, в одиночестве. Но досадная неудача не прошла даром, и когда Антоний заговорил со мной, я вступила в спор.
– Всего этого, – сказал он, обводя жестом парящие колонны, белые как молоко, – они не понимают.
О ком он говорит? И зачем говорит, вместо того чтобы предоставить мне возможность полюбоваться резьбой?
– Кто? Не понимает чего? – спросила я, надеясь на короткий ответ.
Но он начал распространяться о своих разногласиях с сенатом и о том, как побудить сенаторов понять – и одобрить – его действия на Востоке.
– Здесь все по-другому, – продолжал он. – Эти древние царства не хотят становиться современными, покончив со своими царями. Если Рим не желает иметь царя, это еще не означает, что другие должны следовать их примеру.
Ну, и что с того?
– Да, верно, – согласилась я.
– Римляне не признают территориальных даров, которые я сделал в Александрии, – пояснил он.
Так вот, значит, в чем дело! Но я не успела ничего ответить, как он продолжил:
– Но их нужно заставить понять, а потом признать и одобрить. Я объявлю это в письме, которое новые консулы прочтут сенату при вступлении в должность. Хвала богам, что эти два консула мои сторонники – флотоводцы Соссий и Агенобарб. Я обращусь к сенату через них! Они встанут на мою сторону, поддержат меня против Октавиана!
Почему он так упрям и слеп? Я любовно посмотрела на резьбу, безуспешно пытаясь сосредоточиться на древней красоте.
– Будь проклят сенат! – вырвалось у меня слишком громко.
Головы находившихся на платформе людей стали поворачиваться, некоторые заинтересованно прислушивались, ожидая, что за этим последует. Антоний вскинулся.
– Я… – Он подыскивал слова. – Сенат…
– Сенат утратил какой-либо моральный авторитет, когда его члены позволили заговорщикам у них на глазах убить Цезаря, –
