Очевидно, что в 1770 г. русская эскадра в Дарданеллах встретила бы менее сильный огонь, чем англичане в 1807 г., поскольку турки еще ни разу не сталкивались с угрозой прорыва к Константинополю через Дарданеллы. Таким образом, русская эскадра, по всей видимости, могла сравнительно легко прорваться к Константинополю. Другой вопрос, что у Орлова фактически не было сухопутных войск для захвата столицы Османской империи. Однако уже сама демонстрация силы у самого Константинополя, при и без того паническом состоянии турок после Чесмы, могла стать сильным аргументом для капитуляции Турции. К тому же история знает целый ряд примеров, когда после сильнейшего военно-психологического воздействия со стороны противника страна, испытавшая его на себе, прекращала войну. Приведем лишь несколько наиболее показательных примеров.
Во время второй Англо-голландской войны 1665–1667 гг. голландский флот в самом конце войны, в период с 19 по 23 июня 1667 г., провел блестящую атаку на английскую базу флота в устьях рек Мидуэй и Темза.[190] Особенно удачными были действия у Грейвсенда (верфь и база английского флота на реке Мидуэй), где все английские арсеналы и запасы были уничтожены, часть английских кораблей сожжена, а часть захвачена голландцами (при этом предварительно голландцы смогли взять защищавший Грейвсенд форт Ширнесс).
Три самых крупных английских линейных корабля — «Ройял Оук», «Ройял Джеймс» и «Лойел Ландэн», которые сели на мель в районе Грейвсенда, голландцы зажгли брандерами прямо на глазах у англичан и под огнем береговых батарей, причем, когда голландцам показалось, что «Лойел Ландэн» и «Ройял Джеймс» горят недостаточно хорошо, они подвели к ним еще по брандеру.{1246}Один из англичан, наблюдавший за этим с верфи, писал: «Уничтожение этих трех величественных и славных кораблей было наиболее печальным зрелищем, которое когда-либо видели мои глаза, и, несомненно, при виде такой картины сердце каждого истинного англичанина обливалось кровью».{1247} Зарево пожара было видно даже в Лондоне, в котором началась паника. Флагман английского флота — линейный корабль «Ройял Чарльз» — голландцы демонстративно увели с собой. Далее последовала блокада Темзы, вследствие чего цены в Лондоне поднялись до небывалых размеров.{1248} А уже 21 июля 1667 г. страны заключили мир, условия которого существенно смягчили последствия предшествующих чувствительных поражений Голландии.[191] Англия пошла на некоторые уступки в Навигационном акте, голландцы согласились выполнять английское требование о салютовании в прибрежных английских водах. Произошел обмен двумя островами: голландцы получили Суринам (уже захваченный ими), а англичане сохранили за собой Манхеттен.
Вот, что пишет английский историк Д. Ховарт по поводу указанной атаки голландского флота: «…Голландская эскадра проникла вверх по Темзе на целых 20 миль, гораздо дальше, чем любой враждебный флот со времен викингов. Это ввергло лондонцев в панику. Испуг и оцепенение в городе были такими, словно голландцы не только завладели рекой, но и на самом деле высадили стотысячную армию, — записал королевский министр, граф Кларендон, — На следующий день паника распространилась на Мидуэй».{1249} Подводя же общий итог июньским событиям 1667 г., он отмечает: «Англичане сильно пострадали в ходе голландского набега на Мидуэй. Флот потерял шесть самых крупных кораблей. Еще два корабля были захвачены и несколько небольших кораблей потоплены. Размеры ущерба оценивались примерно в 200 000 фунтов стерлингов. Значительный ущерб понесла торговля, поскольку голландцы прервали прибрежное судоходство и в течение некоторого времени блокировали как реку Мидуэй, так и Темзу».{1250} Фактически одной этой атакой голландцы изменили ход уже проигранной ими войны. А ведь у Англии еще оставался флот, при том что над Голландией все сильнее нависала угроза войны с Францией!
Нельзя не привести в пример и блистательное замирение Дании, осуществленное Карлом XII в самом начале Северной войны. В начале 1700 г. датские войска развернули наступление в Голштинии. В ответ Карл XII выполнил с помощью флота стремительную переброску войск на остров Зеландия, где они были высажены недалеко от Копенгагена. В результате шведы быстро сломили сопротивление остававшихся в районе Копенгагена немногочисленных датских войск и двинулись прямо к датской столице. Одновременно с моря к Копенгагену направился англо-голландско-шведский флот. Карл XII угрожал разрушить город, если Дания не заключит мир на предложенных им условиях. Датчане приняли это требование, и утке 7 августа 1700 г. между Швецией и Данией был подписан мирный договор, по которому Дания вышла из Северного союза, признала независимость Голштинии и уплатила Швеции военные издержки.
Еще одним примером являются удары русского гребного флота, при поддержке парусного, по территории Швеции в завершение Северной войны 1700–1721 гг. В 1721 г., чтобы заставить, наконец, Швецию принять условия мира, предложенные Россией, Петр I решил повторить высадку войск на шведское побережье, только увеличив ее масштаб. В частности, отряд гребных судов генерал-поручика П.П. Ласси, вышедший в мае 1721 г. из Гельсингфорса, высадил на побережье Швеции от Евле до Питео более 17 десантных отрядов, которые нанесли тяжелые удары по предприятиям и запасам Швеции. В результате Стокгольм вынужден был согласиться на мир, который и был подписан 30 августа 1721 г. в Ништадте.
Кстати, Д.Н. Сенявин, настаивая в 1807 г. на новом, совместном с Даквортом, прорыве к Константинополю, тоже не собирался завоевывать город, вполне резонно полагая, что без сухопутных сил этого нельзя сделать. Вместо захвата он хотел поджечь столицу Османской империи и ее флот, увеличив тем смятение и беспорядок, и так уже царившие в Порте.{1251}
Таким образом, исторический опыт показывает, что нестандартные и стремительные действия часто способны изменить ход событий. При этом осуществление такого рода мероприятий, в отличие от достаточного регламентированного Морским Уставом боя с неприятельскими кораблями, ничем не ограничивалось. Нужен был риск (яркий пример тому — поведение де Витта в 1667 г.). Возможность же нанести Османской империи решающий удар сразу после Чесмы в 1770 г., как мы видели, была достаточно хорошей.[192] И такие авторы, как М. Мазюкевич, Н.Д. Каллистов и М. Андерсон,{1252} не случайно открыто упрекают А.Г. Орлова в том, что, отказавшись от атаки Константинополя, он не использовал победу при Чесме и тем самым упустил возможность победно закончить войну в 1770 г.[193] Кстати, Екатерина II также, хотя и косвенно, выразила свое отношение к событиям в Архипелаге осенью 1770 г., в частности, когда в Петербурге после известий о Чесме распространился слух о новых успехах русского флота, она написала Н.И. Панину: «Сказывают одни, что взяты Дарданеллы, а другие, что флот турецкий паки сожжен. Но если мне выбрать, то Дарданеллы лучше возьму, ибо сие нас приближает к месту ближайшего мирного конгресса».{1253},[194]
Однако А.Г. Орлов решил не рисковать, а лишь ограничиться блокадой Дарданелл, причем решение это он сформулировал фактически уже 28 июня, хотя С.К. Грейг и отмечает, что в случае овладения Лемносом Орлов «твердо решился прорваться через Дарданеллы». И для такой осторожности у него в принципе были основания: слишком многое зависело от погоды, выверенности действий русского командования, степени уверенности в своих силах, то есть от того, с чем возникали проблемы. Но имелся и субъективный фактор: А.Г. Орлов, очевидно, не хотел брать на себя такую большую ответственность. Об этом, в частности, свидетельствует то, как он объяснил свой приезд в Петербург Екатерине II, о чем она сообщила Совету. Выглядело объяснение так: «Почитая… за нужное, чтоб нас уведомить о всех происшествиях и требовать дальнего повеления».{1254} Более того, преимущественно по этой причине Орлов, скорее всего, и принял решение.
Кстати, в литературе существует точка зрения, что сторонником прорыва через Дарданеллы являлся Д. Эльфинстон, против которого выступил А.Г. Орлов, сначала отозвавший адмирала к себе, а затем, после гибели линейного корабля «Святослав», обвинивший в неосмотрительности и добившийся его отставки, чем фактически свалил на него свои ошибки. Что здесь можно сказать? Д. Эльфинстон, действительно, как мы видели, несколько раз входил в Дарданеллы, но трех линейных кораблей для прорыва было, безусловно, мало. О том же, почему Д. Эльфинстон оказался у Лемноса, точных данных до сих пор нет. Хотя то, что А.Г. Орлов практически с самого начала не сошелся с Эльфинстоном, сомнений не вызывает, как и его значительная роль в отставке последнего. Однако и Д. Эльфинстон своими действиями несколько раз вполне заслуженно вызывал негодование главнокомандующего в Архипелаге.
Каковы же были итоги действий русского флота в 1770 г. — первом году первой большой кампании после 1721 года? Несмотря на многочисленные проблемы и на ошибки русского командования, в целом нужный результат был достигнут: господство в Архипелаге завоевано, часть турецких сил скована, военно-экономический потенциал Турции серьезно ослаблен. Кроме того, действия русского флота в Архипелаге обеспечили спокойствие в 1770 г. на Азовском море, позволив А.Н. Сенявину закончить подготовку своей флотилии, которая была крайне важна для проведения операции по овладению Крымом. Таким образом, как абсолютно верно писала историк Е.И. Дружинина: «Русские морские силы, находившиеся в Средиземном море, отвлекали значительную часть турецкого флота и турки не имели возможности оказать значительную помощь Крыму. Такая обстановка создала предпосылки для сравнительно легкого овладения Крымским полуостровом, которое было главной целью предстоящей кампании 1771 г.».{1255} Если же учесть, что вопрос о Крыме был главным вопросом всей войны, а не только кампании 1771 г., роль экспедиции в Архипелаг и блокады проливов становится еще очевиднее.{1256}
