не охренел — космонавтом-то! Там башку так накружат, что блевать станешь неделю, — возмутился Череп. Примолк, даже покраснел немного, видать, прежнюю мечту вспомянул.
— Ты по правде скажи, — мягко потребовала Валентина Семеновна. — Мы тебе самые родные люди. Чего стесняться-то?
— По правде? — завелся Череп. — По правде-то, я хотел… — Он посмотрел орлом на окружающих. — Хотел, чтобы у меня был член сантиметров пятьдесят, в общем с полметра. И толщиной как батон вареной колбасы.
— Куда бы ты с этаким? — изумилась Серафима.
— Хотел, чтобы меня возили по всем странам мира и показывали как экспонат. На-те вот, глядите, какой у меня агрегатище! Конечно, за башли… А если кто из баб захочет потрогать или погладить — двойной тариф, елочки пушистые!
— Тьфу ты! — символично сплюнула Валентина Семеновна и рассмеялась.
Серафима прыснула. Вдруг и Коленька тоже засмеялся, весело и звонко, и чуть не выронил из рук насметаненный в чашке блин.
Тут и Коленьку прорвало на разговор:
— Вчера, — заговорил он с ликующими глазами, — тетка встретилась на дороге. Едет на коне. Конь с длинной гривой. Белый весь, как снег… Сидит она как бочка. Морда вся красная. Сама вся в красном. Подол… Длинный такой подол-то по земле волочится. — Чем дальше Коленька вел бабу в красном по своему рассказу, тем ярче искрился в его глазах пророческий блеск: — Я за ней пошел. Подол хочу схватить. Не получается. Я тогда ногой хочу… На подол-то хочу стать. — Коленька аж поднялся из-за стола и показал, как хочет наступить на красный подол красномордой бабы на белом коне. Топнул. — Не выходит… Потом смотрю на дорогу-то. Надо ж так! Дорога вся чистущая. Ни кочки, ни камешку. Как языком вылизана… — Коленька высказался и серьезно принялся за блин.
— Что-то неспроста глаголет… Может, потоп какой или пожар на нас идет? — предположила Валентина Семеновна.
— Может, сносить нашу улицу возьмутся? — оптимистичную версию выложила Серафима.
Череп сатирически всхохотнул:
— При Хруще не снесли. При Лёнчике Брежневе не дождались. Горбач Пятнистый — трепло поганое. Ельцин — пьянь и срань. — Череп загибал пальцы на руке. — Чё вы хотите, елочки пушистые?
— Дак и Ельцин не вечен, — сказала Серафима. — Уж еле ползает. По речам — больше мыкает… Обрюзг. Рожа оплыла как пельмень.
— Ты русский пельмень не обижай! — восстал Череп. — Пельмень очень красивый. А у Ельцина рожа оплыла будто бабья жопа. Ну чистая бабья жопа, елочки пушистые! Он чихать сам не сможет, а жулье его будет, как мумию, носить. Есть еще в России чего хапнуть. — Череп был категоричен.
— Я уж не жду, чтоб наш барак снесли. Промечталась, — сказала Валентина Семеновна. — Прежде блажь в голове стояла. Хотелось как заморской бабе в ванне с пеной сидеть и кофей пить. Теперь ничегошеньки не надо… Мечта приманчива, да больно опасна.
— Чем она опасна? — удивилась Серафима.
— Человек задумает чего-то, мучится, ждет… А потом выйдет, что самое главное в жизни-то пропорхнуло мимо. Счастье в жизни всяко-разным бывает. Токо за одной-единственной мечтой гнаться? Вдруг не поймаешь. Так что, вся жизнь зря?
— Да, некоторые мечты, как зараза… — приняла Серафима.
— В моей жизни всё удалось, — шепнула Валентина Семеновна, утерла слезу на щеке. Не понять: от чего слеза — то ли от печного жара, где шипит и фыркает на сковороде блин, то ли от прихлынувшего воспоминания.
Валентина Семеновна поглядела в окошко. За окошком улица Мопра вятской окраины, по-за домами и деревьями, в прогале, виден — склон к Вятке. Будто видение из давних лет — бегут со склона к реке ее сыновья Пашка и Лешка, бегут, руками машут… Пашка посмуглей, потемнее, телом покрепче, Лешка светло-рус, худен, — бегут, кричат, — о чем кричат, не разобрать, много лет прошло, не слышно, только эхом стоит — звон мальчишеских голосов…
В дверь постучали. Так и не обзавелись звонком в Ворончихинском доме. На пороге стоял взлохмаченный парень, за его спиной, у тына, велосипед. Студент-разносчик почтовых телеграмм.
— Откуда телеграмма?
— Из Геленджика.
Текст, который прочитали все и даже, казалось, неграмотный Коленька, был таков: «Мама. Я уехал за границу. Надолго. Береги себя. Целую, Алексей.»
В бараке Ворончихиных вкусно пахнет блинами.
XIII
Это опять был пустой гараж. Пристроенный к жилому дому. Здесь чувствовалась некая домашность: старенькая одежда на крючках, лопата, грабли, литовка, соломенная шляпа, детский велосипед. Мустафа предоставил Алексею относительные удобства, снял пластырь с лица, дал лаваш и бутылку минеральной воды. Руки у Алексея оставались по-прежнему связанными скотчем, но протянуть ко рту еду и воду он все же мог.
— Мустафа, ты умный человек, — навязывался Алексей. — Тебе не нужна моя жизнь, тебе нужны деньги.
— Много денег! — рассмеялся весельчак Мустафа, стоя над Алексеем, которому отвел в гараже угол с полосатым грязным матрасом.
— Зачем тебе отправлять меня в Чечню? Ты получишь деньги здесь.
— Сколько?
— Я отдам тебе все, что у меня есть, до последней копейки.
— Копейки мне не нужны!
— До последнего доллара! — поправился Алексей. — Мустафа, я хочу с тобой по-честному. Как говорят ваши горцы: с барана нельзя содрать две шкуры. У человека нельзя отнять больше, чем он имеет… Я отдам тебе трехкомнатную квартиру в Москве и дом на Кипре. Это много, очень много денег…
Мустафа ухмыльнулся. Алексей догадался, что чеченец чуть-чуть клюнул, но доверия еще нет.
— Когда я получу деньги?
— Деньги привезет моя секретарша. Она срочно продаст квартиру, заложит дом… Мне надо отправить ей нотариальную доверенность…
— Секретарша красивая?
— Очень красивая!
— Как ее зовут?
— Анжелика… Кино такое есть про Анжелику. Помнишь? Моя секретарша красивей той актрисы… Если ты меня, Мустафа, отпустишь, я дам тебе возможность полюбить мою секретаршу.
Мустафа смотрел на него ошеломленно и подозрительно.
— Да, Мустафа! Я пожертвую тебе свою молоденькую секретаршу. Отдам все деньги. Но расстанемся здесь. Нечего мне делать в вашей Чечне… Сними с моих рук, пожалуйста, этот клейстер. Куда я убегу? У меня ни денег, ни документов. Ни одежды нормальной.
— Ложись спать, чучел! — наконец грубо сказал Мустафа. — Во дворе овчарка. Тихо веди себя. Вздумаешь бежать, пристрелю тебя как вора.
— Когда я смогу позвонить в Москву?
— Когда будешь в горах, — рассмеялся Мустафа.
Ночью Алексей спал урывками, мерз, ежился на матраце, думал… Ведь должно было что-то произойти, ведь что-то нарывало по всей России. Вся страна как большой чирей, в котором скопился гной. А Чечня — это вскрытый нарыв. В чем виноваты чеченцы? Не понять. Они вовсе не виноваты! Разве можно осуждать чеченца за то, что он чеченец, еврея за то, что он еврей, русского за то, что он русский раздолбай?
Алексей ежеминутно думал о побеге. Все,
