За эти же самые меры ратовали и уставшие от бесконечной говорильни на так для многих из них и оставшуюся навсегда непонятной тему партийцы. И если бы Бухарин оказался трижды прав, он все равно был обречен. В какой-то момент он почувствовал вокруг себя вакуум и предложил компромисс: он сворачивает всю критику, а Сталин отказывается от чрезвычайки.
Но все было напрасно: выбор был только один и даже при всем желании партия не могла совершить планируемый ею прыжок в развитии индустрии при сохранении рыночных отношений. Устав от в общем-то уже пустой болтовни, Бухарин задал Сталину самый интересный вопрос, какой кто-либо задавал ему в последнее время: «...сейчас мы выбьем хлеб из крестьян, но что мы будем делать дальше? И как долго мы будем бить крестьян?»
«Длительным выходом из положения для Сталина, — пишет в своей книге «Вожди и заговорщики» Александр Шубин, — были ускоренная индустриализация за счет коллективизированного крестьянства. Самостоятельное крестьянское хозяйство подлежало ликвидации, крестьяне должны были превратиться в работников коллективного предприятия, подчиненных вышестоящему руководству. Было принципиально важно, что колхоз, в отличие от крестьянской семьи, не сможет укрывать хлеб. Это скрытая цель коллективизации не была замечена правыми, но Бухарин чувствовал, что что-то здесь не так: «Если все спасение в колхозах, то откуда деньги на их машинизацию?» Денег не было, не было и достаточного количества тракторов, чтобы одарить каждый колхоз хотя бы одним трактором. Колхозу предстояло стать не сельскохозяйственной фабрикой, а мануфактурой, полурабским хозяйством. Именно оно давало возможность государственному центру контролировать все ресурсы.
Мастер остроумных фраз, Бухарин говорил: «Народное хозяйство — не исполнительный секретарь. Ему не пригрозишь отдачей под суд, на него не накричишь». Но Сталин нашел способ отдать крестьянское хозяйство под суд. Под суд можно было отдать начальника деревни — председателя колхоза или любого, кто ему не подчиняется. Близился «страшный» суд деревни. Но сначала надо было завершить разгром правого уклона и сделать победу явной...»
Что и было сделано на пленуме. «Политическая позиция правого уклона в ВКП, — говорилось в его резолюции, — означает его капитуляцию перед трудностями... Пролетарская диктатура на данном этапе означает продолжение и усиление (а не затухание) классовой борьбы... Как «Записки экономиста» т. Бухарина, так в особенности платформа трех 9 февраля, а также выступления этих товарищей на пленуме ЦК и ЦКК явно направлены к снижению темпов индустриализации». Выступившие на пленуме его сторонники... практически единодушно осудили правый уклон и объявили идеи уклонистов «знаменем, под которым группировались все идейные противники и классовые враги советского государства». Победа казалось полной. Только было ли то, что произошло на пленуме, победой?
Да, Сталин выиграл, но выиграл не в честном бою, а победил с помощью аппаратных игр и поднятых в его поддержку партбилетов. И трижды прав был Николай Иванович: народное хозяйство — не исполнительный секретарь!
Сколько их, этих самых секретарей, были брошены в тюрьмы и поставлены к стенке! И все это сделано только ради того, чтобы Россия на пороге третьего тысячелетия снова вернулась в нэп! Ничего не скажешь, великое достижение... Тем не менее и сам Бухарин, и его далеко не такие верные друзья остались в Политбюро. И вот что говорил по этому поводу сам Сталин: «По-моему, можно обойтись в настоящее время без такой крайней меры».
А вот с должности ответственного редактора «Правды» Бухарин был снят и выведен из состава ИККИ. Томский оставил пост председателя ВЦСПС и отправился руководить химической промышленностью, в которой ничего не понимал.
Хотел ли Сталин на самом деле видеть Бухарина в Политбюро? Думается, вряд ли. Просто он желал продлить удовольствие, видя, как на его глазах будет морально (а потом и физически) уничтожаться этот человек. Помимо всего прочего, Сталин опять играл «под Ленина» и как бы показывал, что всегда готов дать заблудшей овце примкнуть к ее партийному стаду. На многих это действовало. Сталин перед их глазами представал этаким умудренным опытом руководителем, пекущемся о здоровье партии и ее членов и чуждым какой бы то ни было мстительности. Но те, кто успел хорошо узнать его, не сомневались: Бухарин обречен...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
И Бухарин это почувствовал уже на состоявшейся вслед за пленумом XV партийной конференции, на которой его даже не стали слушать и приняли сталинский план первой пятилетки. Да, что там говорить, прав был Владимир
Маяковский, когда писал, как он любит «наших планов громадье». Планы были действительно грандиозными.
Капиталовложения на ближайшие пять лет составляли 64,6 миллиарда рублей. 78% вложений шли на производство средств производства. Промышленная продукция должна была вырасти на 180%, а производство средств производства — на 230%, производительность труда подняться на 110%, зарплата повыситься на 71%, а доходы крестьян — на 67%. Одним словом, от счастливой жизни, когда жить будет веселее и интереснее, страну отделяли какие-то четыре года.
Ни о каком качестве речь даже и не шла. Да и какое там могло быть еще качество при таких свершениях! А вот правым, которые в эти свершения не верили, опять досталось, и для еще большего укрепления единства партии была объявлена очередная чистка партийных рядов и кампания самокритики.
Сталин знал, что делал. Теперь он с ловкостью фокусника убирал и переставлял с постов неугодных ему людей. Что же касается Бухарина, то работу ему искали довольно долго. Сам он изъявил желание возглавить Научно-техническое управление ВСНХ. Оно и понятно! Таким образом Бухарин намеревался избежать неудобного для себя места. Вместе с тем он собирался уйти на время в тень и уже оттуда, из этой самой тени, продолжить борьбу со Сталиным. И именно НТУ давало ему эту возможность, поскольку там Бухарин мог бы собирать практически любую экономическую информацию.
Сталин был против, и тем не менее Бухарина «провели» на эту должность, что лишний раз заставило Сталина, намеревавшегося «задвинуть» Бухарина на Наркомпрос, задуматься. Судя по всему, партия так пока и не стала тем самым орденом меченосцев, о котором он мечтал, с его безоговорочной подчиненностью его магистру.
Однако эта победа Бухарина, по сути дела, ничего уже не значила. После его излияний Каменеву никто из обгаженных им членов Политбюро и ЦК не воспринимал Николая Ивановича всерьез. И лучше всех выразил его сущность Орджоникидзе. «Он будет делать все от него зависящее, — сказал Серго, — чтобы создать впечатление, что его обижают и угнетают, в то же время сам всех будет мазать г...ом».
Сам Сталин выразился еще резче и назвал Бухарина «прогнившим насквозь пораженцем и дохлым оппортунистом». А чтобы этому самому «дохлому оппортунисту» окончательно перекрыть кислород, в июле «Правде» было запрещено печатать его статьи. В августе началась самая настоящая травля Бухарина и его сторонников, и введенный Лениным нэп теперь ругали все, кому не лень. Никто не объявил об официальной отмене новой экономической политики, но в том же августе в СССР снова была введена карточная система, что означало конец рыночной экономики. Впрочем, с нею было покончено еще в июне, когда, вопреки всем обещаниям, крестьянам узаконили принудительную продажу хлебных излишков.
Осенью 1929 года заготовки зерна упали, и, не желая повторения кризиса 1925 года, Сталин в начале ноября выступил со статьей «Год великого перелома», в которой заявил, что партии уже удалось «достичь коренного перелома в развитии земледелия от мелкого и отсталого индивидуального хозяйства к крупному и передовому коллективному земледелию».
Но... не все то золото, что блестит. Так было и с речами Сталина, в которых он выдавал желаемое за действительное. Поскольку никакого «коренного перелома» не было и в помине. А если он и имел место, то зачем тогда надо было тому же Сталину слать секретные директивы на места с требованием беспощадно судить тех должностных лиц, которые осмелятся продавать хлеб на сторону. И любому здравомыслящему человеку было понятно, что вся затея с коллективизацией была нужна только для того, чтобы на место неуправляемого рынка поставить послушную и рабскую систему контроля над каждым крестьянином.
Так создавалась система безнаказанного ограбления крестьян ради «форсированного развития индустрии». И возникает неизбежный вопрос, когда же Сталин был искренен: когда кричал «Правильно!» вещавшему о непозволительности давления на кулаков Молотову или когда подписывал свои грозные директивы? И как могла случиться с ним столь удивительная метаморфоза? А никакой метаморфозы и не было. Хотя объяснений тому — и объяснений разных — и по сей день предостаточно.
