Его заключение сводилось к следующему: лучше всего вопрос решить доброй волей. Если же нет, то суд в первую очередь руководствуется в таких случаях интересами ребенка. Будут учитываться моральные и материальные возможности сторон, поскольку, с точки зрения государства, ребенок должен воспитываться в лучших для него условиях. Неоспоримые материнские права в его изложении оказывались условными, едва ли не сомнительными.
— Известно ведь, что все права на стороне матери? — настаивала я.
— Конечно. При условии, что она в состоянии обеспечить нормальное развитие ребенка. Жилье у вас есть? Работа есть? Тогда чего же вы расстраиваетесь? Подавайте заявление. Надо собрать справки, характеристики.
Сказанное означало: после освобождения я должна достичь равного с Филиппом уровня жизни, чтобы с ним «спорить».
Воля представала враждебной силой, с которой должно сражаться не просто сильным, а изощренным и бывалым в схватках людям. Я вышла оттуда вконец подавленная и растерявшаяся. Сбоку от юридической консультации громоздилась куча ящиков. Дошла до них. Не сдерживая себя, плакала так, как за всю жизнь не случалось. Объяснил бы кто-нибудь: за что вся эта мука без конца и без края?
Кто-то дотронулся до плеча:
— Что приключилось? Так негоже плакать. Ну, ну же… Ах да, это вы?..
Узнала и я этого человека. Возле меня стоял бывший начальник межогской колонны Родион Евгеньевич Малахов.
— В чем беда? Рассказывайте все по порядку.
В конце концов, я рассказала ему о беседе с юристом.
— Так он же ничего страшного вам не сказал. Все правильно. И работать будете, без этого не прожить, и хата со временем будет.
Однако, как выяснилось по ходу разговора, он был в курсе моих дел куда больше, чем я могла это предположить, и потому закончил этот разговор уже иначе. На радужное решение вопроса и он не надеялся.
— Вот что я вам скажу. Вы у нас человек славный. Потому сделайте все так, как я вам скажу. Идет? Послушаетесь меня? У меня с собой есть пятьсот рублей. Я их даю вам. Так? Не бойтесь. Когда станет легче, отдадите, если очень захочется. А дальше вот что: подкараульте своего ребеночка, когда его выведут гулять, схватите его, садитесь в первый же самолет — и чтоб только вы одна знали, куда полетите! Нате деньги!
Я объяснила, что вовсе еще не освободилась, что мне еще сидеть около двух месяцев, что денег взять у него не могу. И главное, как это я украду сына? Я о таком не думала. Не сумею.
— А напрасно. Хотелось бы мне, чтобы вы последовали моему совету.
Сколько же должно было произойти, чтобы я сполна оценила дальновидный и точный совет великодушного человека!
Выслушав мой рассказ и о встрече с юристом, и о разговоре с Родионом Евгеньевичем, Колюшка сказал:
— К сожалению, Малахов прав. Это наиболее верный шаг. Так и следует сделать.
— Что? Уворовывать собственного сына, на которого у меня все права? Даже метрики на сына у меня. У Юрика моя фамилия.
— Ты не понимаешь, с какими опасными людьми имеешь дело.
— Ну а ты? Как ты? Как я без тебя? Ведь мы решили, что я беру Юрика и буду устраиваться на работу в Княж-Погосте.
На этот вопрос ответа не находили ни он, ни я. Освобождение — это воля, Юрик и… разлука с Колей. Стоило только об этом заговорить, как Коля в который раз повторял одну более чем странную фразу:
— Я сказал тебе, что скоро буду по ту сторону зоны!
В этих словах не было реального смысла. Я относила сказанное к одному: утешает. И категорически не допускала до сердца мысль о том, что удачный (как считали все) побег Николая Трофимовича засел в его сознании как выход.
Ближе к освобождению навалилась уйма дел. То и дело, уклоняясь от дозволенного пропуском маршрута, я бегала по всем возможным пунктам и разузнавала, где могу устроиться на работу. Нет ли места в управлении? Нет ли в поликлинике? Не раздумал ли Сенечка Ерухимович взять меня в филиал Сыктывкарского театра, если не устроюсь нигде? (Он перешел туда на работу в качестве администратора). Надо было подыскать и жилье.
Неожиданно меня вызвал на разговор Георгий Львович Невольский.
— Тамара Владиславовна, у меня к вам большая просьба. Хочу просить, чтобы вы поселились у моей Кларочки. Комната у нее большая. Она вам будет рада. Нижайше прошу согласиться.
Георгий Львович хотел помочь и мне, и своей пухленькой, миловидной жене Клавочке, которая, по соображениям нашего замдиректора, стеснялась бы при мне выпивать, к чему так пристрастилась после освобождения.
Илья Евсеевич через кого-то попросил зайти к нему в управление.
— Когда будете получать документы, напишите заявление, что уезжаете отсюда, и укажите как можно более отдаленный пункт, чтобы я мог выписать вам на дорогу деньги. (Лагерь оплачивал стоимость железнодорожного билета до места, указанного освобождающимся).
До освобождения оставалось двенадцать дней, когда ТЭК получил приказ выехать на Север.
Заходясь от страха, что второй отдел спохватится и меня уже не пустят в поездку, я погрузилась вместе со всеми в вагон. За каждый день, час, минуту, проведенные с Колей, я готова была вытерпеть что угодно. Только бы уехать вместе с ним! Все-таки двенадцать дней вместе. Но прошел день, а нас все не цепляли к составу. И второй отдел спохватился. Поздно вечером 21 января, за девять дней до освобождения, в дверь вагона заколотили прикладом:
— Петкевич велено вернуть на колонну.
Вот оно! Все! Конец.
Стащив с нар свой деревянный чемодан, ощущая только дрожь и холод, я стала прощаться с моими товарищами.
— Держись!.. Смотри у нас!.. Как-нибудь все наладится… Нас не забывай… — говорили мне, не пряча слез. — Мы в тебя верим. Ты у нас вон какая!.. И как же это без тебя?.. Выше нос! Это же воля! Свобода!
Пришедшие за мной вохровцы торопили.
Мы с Колюшкой сошли с вагона. Поздний вечер. Тьма. Лютый январский мороз. Рельсы, пути. Двое конвоиров с автоматами. Звезды в вышине.
Если и было тогда что-то живым, то не я и не он. Приговоры с различием сроков раздирали нашу с ним жизнь на части.
— Хватит. Пошли, — пресек прощание один из вохровцев. Мы не могли отойти друг от друга. Как это взять и своими ногами сделать от Коли шаг в сторону? Оставить его на пять лет одного за проволокой? Опять конвойное требование: «Хватит! Пошли!» И еще… И еще.
Едва я вслед за охранниками дошла до поворота дороги, как никогда не срывавшийся, сдержанный Коля нечеловеческим голосом закричал:
— То-о-оми-и-и!
Крик тот не только повис, но и пророс через лед и землю Коми. Услышав его, конвоиры смолкли. Не посмели одернуть.
Не помня себя, мы с Колюшкой рванулись обратно друг к другу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
