Одна из таких нитей двинулась на Воина Солнца. Она не извивалась, как прочие, она росла и двигалась прямо на него.
Воин Солнца устремился к границе мира. Нить тьмы, выгнувшись, устремилась ему наперерез.
Перед древнейшей тканью мироздания даже Воин Солнца был исчезающе мал. Но он шел к ней, он возвращался к тому, частью чего он был всегда.
На грани мироздания Воин Солнца и оно встретились…
Гул рассекаемого камня гор обрушился вдруг на город. Молочно-белое свечение задрожало, словно подземные молоты ударили в плиты мостовой. Железный Грон огляделся. Мгновение назад перед ним был, отданный, как он знал, ему на заклание странный рыцарь, залог великого завоевания. Но вот уже трое стоят перед Железным Гроном, все трое без знаков судьбы, без судеб на этой земле. Любого можно сожрать, отразить в себя и шагнуть в земли людей великим мраком, непобедимым щупальцем древнейшего зла.
Сожрать любого, немедленно сожрать. Этого? Этого? Нет, этого! Или все-таки этого?
Железный Грон не мог выбрать. Он не мог сделать выбор! Отразить в себя этого — поглотить его мир немедленно, а что же другие? А у этих двоих совсем другие миры, и не поглотить их тоже нельзя: эти трое неразделимы. Но их трое, а не один! Еще мгновение назад единственный его противник должен был сделать свой роковой выбор, не мог не совершить выбора, а теперь… Железный Грон почуял, что в этом месте, в этом городе, на этой площади стоят не просто три человека-двойника, а сам Воин Солнца, вернее, эти трое — и есть его присутствие, невидимое Железному Грону. И он попятился, вжался спиной в каменную стену, желая бежать, он уже отрекся от всех своих замыслов и упований, как поступает в опасности любое зло; он был подобен злодею, явившемуся убить беззащитную старуху и обнаружившему вместо нее трех здоровенных лесорубов. Но уже было поздно.
Все трое, словно сговорившись, делают движение — выбор! — идут на него.
На месте Грона возникает кипящее облако мрака — оно мгновенно вспухает и поглощает собою площадь. Оно поглощает воинов, пытаясь отразить в себя троих, сделавших выбор, людей, не имевших судьбы в своих мирах.
И Воин Солнца проникает в распахнувшееся нутро древнейшего зла. Как сияющее копье, свет ударяет в мрачные бездны.
Горы вздрогнули, вздыбились и осели в грохоте обвалов и каменного крошева. Осели и рухнули, рассыпались, растеклись каменным морем. Страшный звериный рев выдрался в небо и там исчез.
Кирилл ощущал сейчас так ясно свое единение, слитность с этими двумя людьми: Тимофеем Горкиным и Мастером Ри. Сейчас они были одним существом, и каждый оставался собою. У всех троих в сердце горело одно Солнце — их родное Солнце Мира.
Город неудержимо преображался — не стало больше ни черного, ни серого, не стало безжизненных стен и стальных ворот. Прахом рассыпались плиты мостовой, и сам прах истаял.
Прямые, стремительные улицы возносили трех воинов под светоносный купол неба, вокруг росли дивные деревья, и на их ветвях раскрывались бутоны ликующих соцветий. Воздух наполнялся хрустальным золотом и струящимся родниковым пением.
Мир гипербореев принимал своих детей после долгого странствия.
Глава девятая
Праздник Покрова. На Всесвятской площади, перед собором Великопокрова собирается народ. До начала торжественного богослужения не более часа. Площадь уже оцеплена в два ряда эскадронами гвардии Его Императорского Величества — драгунов и гусар; уже прибыла сводная рота гвардейских офицеров и рассредоточивается в две шеренги на высокой, в три марша, и широкой, во весь карниз, лестнице храма, образуя проход для высочайших особ.
Пасмурно, промозгло, с неба сыплется какая-то морось. Кажется, что громада собора подпирает собой низкий просевший небосвод. И сияют оттуда тихим светом золотые купола, вознесшиеся на вытянутых, словно лебяжьи шеи, основаниях.
На площадь начинают стекаться церковные иерархи в черном, у ковровой дорожки, окаймленной двумя рядами гвардейцев уже толпятся небольшими группками степенные господа: министры, высокопоставленные чиновники и думцы, отдельно — группа иностранных дипломатов; монолитом белых мундиров — генералитет. Дамы в роскошных нарядах дефилируют, насколько позволяет погода.
Наконец прибывает граф Расшибей Орлов, генерал-губернатор и градоправитель Москвы — немолодой, седоусый ветеран экспедиционных походов. Решительным шагом, в сопровождении адъютанта поднимается по лестнице, грозным взглядом поверяя безукоризненные шеренги гвардии. Из ворот храма выходит патриарх. Губернатор, перекрестившись, прикладывается к руке иерарха, тот делает приглашающий жест, и градоправитель входит под своды собора — лично удостовериться, всё ли готово к торжеству.
И вот, наконец, грохоча копытами, на площадь вылетает отряд кавалергардов, сабли наголо — две дюжины всадников на белоснежных конях, в белых парадных мундирах; золото шлемов, золотое шитье мундиров; все, как один, гиганты, русские богатыри.
За ними, в окружении эскорта улан, кортеж императорского семейства — до полусотни экипажей: кареты императрицы-матери, великих князей, княгинь, генералов свиты, придворных и фрейлин, и наконец, экипаж самого Императора Российского. Экипажи полукольцом въезжают на площадь и, прогрохотав между гусарами и драгунами, пристраиваются у южного крыла храма. Карета императора катит прямо к лестнице, у которой уже застыли красавцы-кавалергарды.
Государь поднимается на площадку первого лестничного марша и останавливается в ожидании свиты. Площадь взрывается приветственным «а-а-а!..». Император не обращает внимания на этот всплеск, подчеркнуто спокоен, негромко переговаривается с супругой.
Подтягивается двор, следом уже толпятся приглашенные. Император отвлекается от беседы с супругой — к нему спускаются патриарх и генерал-губернатор граф Орлов. Государь получает благословение патриарха, принимает рапорт градоправителя.
Глебуардус тоже выходит из свитской кареты. Он видит знакомое лицо: рядом переминается с ноги на ногу тот самый сторож, давешний темный человек из странного дома на Городничей окраине. Только теперь он не в асессорской гражданской шинели, а в офицерской, на плечах — капитанские погоны.
Человек озирается, как бы кого высматривая в толпе прибывших; скользит мимолетно взглядом и по дюку, но без интереса. Взгляд диковатый, блуждающий. Неторопливыми, какими-то медлительными движениями расстегивает крючки шинели и достает топор. Достав, в ход пускать не спешит, всё озирается. Откуда-то возникают жандармы и с яростью бросаются — скрутить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
