Читаем без скачивания Фантастика-2009 - Сборник

– Вот и не одновременно. Сколько времени на будильнике было?

– Шесть тридцать, – вспомнила Зоя Платоновна.

– Точно. А теперь на свои часы поглядите.

Зоя Платоновна поглядела. На ее часах было без десяти восемь.

– Это что значит?

– Это и есть разгадка. Все знали, а вы – нет. Наша река между двух областей течет. Ваша деревня – в одной, наша – в другой.

– Ну и что?

– А то, что по реке граница часового пояса проходит. У нас в Заречье одиннадцать, а у вас уже полночь. Страна-то большая, вот и поделили.

– Господи, теперь я понимаю, как он одновременно и петуха воровал, и у бригадира сидел.

Лодка подвалила к берегу. Николай подхватил мешок и сказал:

– Я нашего петуха у вас возьму, ладно? Чего ему теперь у вас ошиваться? Возьмем его, а то стыдно – как клоун.

– Конечно, бери.

Зоя Платоновна обошла белое пятно на земле и пошла вверх по дорожке. Она была огорчена. Если бы знать с самого начала...

– Только мой отец петуха не воровал, – догнал ее голос Николая. – Он его на обучение брал.

– Это еще зачем?

– Да затем, что у Громобоя голос дикий. Он как закричит, мой отец всегда просыпается. А ему еще на работу рано. Он учетчиком на лесоповале. Рано ему, а просыпается. Он давно грозился шею Громобою свернуть. Но не такой он человек, чтобы на это пойти. Он к твоей бабке ходил, деньги предлагал. А она ни в какую. И он тогда решил петуха этого перевоспитать, чтобы пел на час позже. Как бы по нашему расписанию. А пока, чтобы баба Ксеня не скучала, он думал, что и наш сойдет, понимаете?

– Наивно.

– Еще как наивно. Сколько петуха надо перевоспитывать? Может, целый год.

– Может быть. Не знаю.

– Вы возьмите мешок, я тут подожду. А моего вынесите. Не хочу я с бабой Ксеней встречаться. Может, скажете ей, что в лесу Громобоя нашли, а? Отца жалко.

– Ладно, – согласилась Зоя Платоновна.

– Да вы не переживайте, вы правильно угадали. А всю географию все равно не выучишь. Громадное государство. У нас ночь, а на Камчатке уже утро.

Кир Булычев

Гибель поэта

1

Было десять часов вечера, собирался дождь, в сотый раз за день. Желтые и бурые листья плавали в лужах на неровном асфальте, мокрыми грудами жались к заборам. Улица была пустынной, куклы грустно глядели на осеннюю слякоть из теплой и сухой витрины «Детского мира». Все магазины были закрыты. В гостиничном ресторане шел учет. Зоя Платоновна решила дойти до вокзала, может, там открыт буфет.

Она оказалась жертвой командировочного легкомыслия. Узнала, что едет в город, не куда-нибудь в глушь. Не рассчитала, думала, что успеет устроиться в гостинице и потом спокойно поужинать в ресторане. Она любила ужинать в провинциальных ресторанах, с непритязательным оркестром из трех квелых молодых людей и громогласной певицей, еще не потерявшей надежды прославиться, или, наоборот, скучной певицей, которая уже потеряла надежду прославиться и спешит домой. Зоя Платоновна любила придумывать сентиментальные истории про людей, которых встречала в таких местах. Ты приезжаешь в городок на три дня и больше никогда уже сюда не попадешь. Ты всматриваешься в жизнь этих людей, как капитан Кук в жизнь полинезийцев, хотя при этом понимаешь, что по своему поведению, уму, надеждам эти люди ничем не отличаются от твоих московских знакомых. Вот сидит человек, играет на баяне, взор его устремлен вдаль. А вдруг он сейчас придумывает удивительную симфонию, которая через два года вознесет его на вершину музыкального Олимпа?

Зоя Платоновна гордилась своей зрительной памятью. Поэтому она мысленно представила себе, как лучше пройти к вокзалу, и поняла, что, если свернет направо в переулок, то как раз окажется на той улице, которая приведет ее к цели.

Переулок был узким, яблони выглядывали из-за высоких заборов, домики в три-четыре окна казались в темноте одинаковыми, за стеклами на подоконниках стояли горшки с пышными, яркими, будто бумажными цветами. Надо вернуться сюда днем, подумала Зоя Платоновна. «Мещанский уют», сказала как-то об этих цветах Таня, ее дочка, это было лет десять назад, они вместе поехали из Ленинграда в Москву пароходом. В Вознесенье, на южном берегу Онежского озера, стояла светлая ночь, деревянные тротуары уютно скрипели под ногами, и цветы показались Зое Платоновне сказочными своей яркой пышностью, подчеркивающей покой этого пастельного мира. Без таких цветов трудно оценить нежность серебряных домов, кремовой полоски зари, оловянной озерной глади. А вот Татьяна ни черта не поняла. Она не смогла оторваться от стереотипа – «мещанский уют» – надо же так сказать! Мещанство не знает уюта. Оно накапливает вещи. Уют – вещь наследственная, естественная. Тогда Татьяне было двадцать лет, еще простительно. А интересно, что бы она сказала сейчас? С тех пор они никуда вместе не ездили, некогда было. Выйдя на пенсию, Зоя Платоновна оказалась очень занятым человеком. Старое увлечение – фотография – превратилось, оставаясь удовольствием, в источник заработка. Газетам и журналам всегда нужны скромные фоторепортеры, которые согласны слетать или съездить на три дня в Тмутаракань, чтобы снять сюжет о передовой доярке или новой школе, сюжет, от которого воротит нос их штатный мэтр.

Переулок оказался длинным, давно должна была появиться улица, но впереди была та же темнота, так же изредка возникали неяркие театральные фонари. В самом же деле переулок был освещен не ими, а светом из окон.

Из-за забора, будто из черной бездонной ямы, несмело тявкнула собака, другие – сколько их тут таилось под заборами – словно ждали сигнала, принялись перекликаться, недобро отзываться о Зое Платоновне, что было нечестно, потому что они ее никогда раньше не видели и не представляли, хороший она человек или никуда не годный.

Перекрывая собачий хор, впереди хлопнула калитка, кто-то выбежал на улицу. Застучали шаги. Калитка тут же хлопнула снова, и раздался крик:

– Стой! Убью!

Первые шаги, мелкие, дробные, прервались, замерли – видно, убегавший затаился у забора. Вторые шаги, тяжелее, злее, упорнее, простучав по тротуару, затоптались на месте.

– Ты где? – спросил преследователь.

Тишина в ответ. Тишина полная, потому что собаки так же одновременно как начали, так и замолчали, прислушиваясь к ночной драме. И Зоя Платоновна непроизвольно замерла – в темноте при опасности все живое старается замереть, исчезнуть. Это закон леса, и Зоя Платоновна подчинилась ему инстинктивно.

– Ты не прячься, не прячься! – раздался вновь угрожающий голос. – Я тебя из-под земли достану. Угляжу. Убью. Знаю, что ты здесь скрываешься – куда ты убежишь, да никуда ты не убежишь! Я тебе срок до какого давал? До сегодня. Ты вернула? Ты не вернула. Нет тебе прощения? Нет тебе прощения.