8
Так уж получилось, что реальный разбор книгозмеи на составные части отличался от того, что привиделось Лизи, лишь в двух аспектах, да и то очень незначительных. Во-первых, мистер Патридж прислал не двух парней, а парня и девушку: энергичную девчушку лет двадцати с небольшим. Волосы цвета жжёного сахара она забрала в конский хвост, а на голову нахлобучила бейсболку «Ред сокс». Во-вторых, Лизи не представляла себе, насколько быстро можно закончить эту работу. Несмотря на чудовищную жару в рабочих апартаментах Скотта (даже три вентилятора ничего не могли с ней поделать), все журналы и книги оказались в грузовом отсеке тёмно-синего микроавтобуса, принадлежащего университету Мэна, менее чем через час. Когда Лизи спросила двух библиотекарей из отдела частных коллекций (они называли себя — и, по мнению Лизи, в этой шутке была доля правды — любимцы Патриджа), не хотят ли они выпить ледяного чая, они с радостью согласились и выпили по два больших стакана каждый. Девушку звали Кори. Именно она и сказала Лизи, что очень любит книги Скотта, особенно роман «Реликвии». Юношу звали Майк, и он выразил ей соболезнования в связи с утратой. Лизи поблагодарила обоих за доброту и говорила от души.
— Должно быть, тамошняя пустота вызывает у вас грусть. — Рукой, которая держала стакан, Кори указала на амбар. Звякнули ледяные кубики. Лизи старалась не смотреть на стакан, дабы вдруг не увидеть, что в нём, кроме льда, плавает что-то ещё.
— Грусть есть, но есть и чувство освобождения, — ответила она. — Я слишком долго не могла заставить себя взяться за его кабинет. Мне помогли сёстры. И я рада, что мы это сделали. Ещё чаю, Кори?
— Нет, благодарю, но можно мне воспользоваться туалетом, пока мы не уехали?
— Разумеется. Через гостиную, первая дверь направо. — Кори вышла. Рассеянно (почти что рассеянно) Лизи задвинула стакан девушки за кувшин с ледяным чаем, изготовленный из непрозрачного коричневого пластика.
— Налить вам чаю, Майк?
— Нет, благодарю, — ответил он. — Как я понимаю, вы уберёте оттуда и ковёр.
Лизи смущённо рассмеялась.
— Да. Он очень грязный, не так ли? Пятна остались после экспериментов Скотта с морилкой. Это была беда. — И подумала: «Извини, дорогой».
— Немного напоминают засохшую кровь. — И Майк допил чай. Солнце, горячее и подёрнутое дымкой, плыло по поверхности его стакана, и на мгновение Лизи вроде бы увидела таращащийся на неё глаз. А когда Майк поставил стакан, она едва подавила желание схватить его и переставить за пластиковый графин, рядом со вторым.
— Все так говорят, — согласилась она.
— После самого жуткого в истории человечества пореза при бритье, — добавил Майк и рассмеялся. Лизи присоединилась к нему. И подумала, что её смех звучал почти так же естественно. Она не смотрела на его стакан. Не думала о длинном мальчике, который теперь стал её длинным мальчиком. Вообще не думала, чтобы не думать о длинном мальчике.
— Точно больше не хотите чая? — спросила она.
— Лучше воздержаться, я же за рулём. — И Майк снова рассмеялся.
Вернулась Кори, и Лизи подумала, что Майк тоже попросит разрешения воспользоваться туалетом, но он не попросил (у парней и почки больших размеров, и мочевые пузыри, и ещё кое-что, как утверждал Скотт), чему Лизи впоследствии лишь порадовалась: благодаря этому только девушка как-то странно взглянула на неё, когда они уезжали с разобранной книго-змеёй в грузовом отсеке микроавтобуса. Да, она, конечно, рассказала Майку, что видела в гостиной и нашла в ванной, рассказала по ходу долгой поездки в кампус университет Мэна в Ороно, но Лизи этого не услышала. И взгляд девушки, если уж на то пошло, не был таким уж плохим, поскольку Лизи тогда не знала, что он означает, хотя девушка и похлопала себя по голове, над ухом, может, подумав, что волосы растрепались, или стоят дыбом, или ещё о чём-то. Позже (уже поставив в посудомоечную машину стаканы из-под чая, даже не взглянув на них), Лизи сама пошла в ванну, по той же причине, что и девушка, и увидела полотенце, которое закрывало зеркало. Она помнила, что занавесила зеркало на шкафчике с лекарствами в ванной наверху, очень хорошо помнила, как занавесила то зеркало, но когда она проделала то же самое с этим? Лизи не знала.
Она вернулась в гостиную и увидела, что зеркало над каминной доской тоже занавешено — простынёй. Ей следовало заметить это по пути в ванную, как наверняка заметила Кори: слишком уж бросалось в глаза долбаное занавешенное зеркало, но, по правде говоря, в эти дни маленькая Лизи Лэндон не уделяла много времени лицезрению своих отражений.
Лизи прошлась по первому этажу и обнаружила, что все зеркала, за исключением двух, занавешены простынями или полотенцами, а одно снято и повёрнуто лицевой поверхностью к стене. Два оставшихся зеркала она тоже прикрыла, чтобы уж не останавливаться на полпути. Разобравшись с ними, Лизи задалась вопросом, а что, собственно, подумала юная библиотекарша в модной розовой бейсболке «Ред сокс»? Что жена знаменитого писателя еврейка, скорбит об усопшем согласно еврейским обычаям и по-прежнему в трауре? Или решила, что Курт Воннегут прав, и зеркала — не отражательные поверхности, а глазки, амбразуры в другое измерение? И действительно, разве так она, Лизи, и думала?
«Не амбразуры — окна. И должно ли меня волновать, что именно думает какая-то библиотекарша из У-Мэна?»
Ох, наверное, нет. Но в жизни так много отражающих поверхностей, не так ли? Зеркала — не единственные. Утром главное — не смотреть на стаканы для сока, на закате — не всматриваться в стаканы для вина. И ведь как это просто, сидя за рулём автомобиля, ненароком поймать своё отражение в стёклах приборного щитка. А долгими ночами разум чего-то… иного… может обратить внимание на человека, если человек этот не примет мер для того, чтобы внимания на него, точнее, на неё, не обращали. И что для этого нужно сделать? Как можно не думать об этом ином? Цитируя ушедшего от нас Скотта Лэндона, мозг — драчливый бунтарь в шотландской юбке. Он мог… ну, зажечь огонь и сэкономить тебе спички, чего уж скрывать? Он мог повести себя так, будто в него ударила дурная кровь.
Но было и ещё кое-что. Куда более пугающее. Может, даже если эта тварь и не пришла к тебе, ты сама ничего не смогла бы с собой поделать и пошла бы к ней. Потому что, если ты однажды растянула эти долбаные сухожилия… если однажды твоя жизнь в реальном мире начала напоминать шатающийся зуб в больной десне…
Она могла спускаться по лестнице со второго этажа на первый, или садиться в автомобиль, или читать книгу, или открывать журнал с кроссвордами, или находиться на пороге чиха, или (mein gott, любимая, mein gott, маленькая Ли-изи…) на грани оргазма — и думать при этом: «О чёрт, я не иду к… я ухожу, переношусь». Мир начал бы расплываться, и у неё возникло бы ощущение другого мира, который может вот-вот родиться, мира, где сладость сворачивается и превращается в яд с наступлением темноты. Мира, который всего лишь в шаге в сторону, до которого буквально рукой подать. В мгновение ока она почувствует, как Касл-Вью исчезает со всех сторон, и превратится в Лизи на натянутой струне, Лизи, шагающую по лезвию ножа. А потом она снова вернётся, реальная (среднего возраста и излишне худая) женщина в реальном мире, спускающаяся по лестнице, захлопывающая дверцу автомобиля, регулирующая температуру горячей воды, переворачивающая страницу книги, заполняющая в кроссворде строчку восемь по горизонтали: подарок, как его называли в прошлом, слово из четырёх букв, первая — «В», последняя — «N».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
